Volej-nevolej: Russian Language
Автор Gleb Uspenskij
()
Об этой электронной книге
Глеб Иванович Успенский часто говорил, что его произведения - это не художественная литература в обычном смысле слова, а лишь черновые наброски, беглые зарисовки, злободневные отклики на события и впечатления текущей жизни. Время сейчас трудное, переходное, в жизни все неясно, смутно, зыбко, во всем этом надо разобраться, все переворошить, не заботясь ни о художественном совершенстве формы, ни даже о полной незыблемости выводов - и "теоретическом изяществе" построений. Жизнь внесет свои поправки в писания современных литераторов, от них же она ждет только правды - "сущей правды", как любил говорить Г. Успенский, подразумевая под этим словом и честную точность наблюдения и самую полную, бескомпромиссную искренность чувства.
Gleb Uspenskij – Volej-nevolej
Gleb Uspenskij
Глеб Иванович Успенский родился (13) 25 октября 1843 года в Туле, в семье чиновника. Учился в Петербургском и Московском университетах, которые не окончил из-за недостатка средств. Начал печататься в 1862 году. Вскоре стал видным представителем демократической литературы 1860-х. В 1864-1865 годах печатался в журнале «Русское слово», в 1865-1866 годах – в некрасовском «Современнике». Главная тема Успенского в это время – жизнь и быт мелких чиновников и городской бедноты. В 1868 году Успенский становится одним из основных сотрудников «Отечественных записок», литературным соратником Некрасова и Салтыкова-Щедрина. В цикле повестей «Разоренье» (1869-1871) с глубоким проникновением в психологию представлены образы рабочих, идейные искания интеллигентов-разночинцев. В 1870-х годах Успенский совершил поездки за границу, сблизился с деятелями революционного народничества (С. М. Степняк-Кравчинский, Г. А. Лопатин, Д. А. Клеменц, П. Л. Лавров). С конца 1870-х годов центральной темой творчества Успенского становится пореформенная деревня: циклы очерков и рассказов «Из деревенского дневника» (1877-1880), «Крестьянин и крестьянский труд» (1880), «Власть земли» (1882), «Кой про что» (1886-1887) и др., в которых он пишет о разорении крестьян, росте кулачества, разложении крестьянской общины. В 1880-е годы Успенский создаёт циклы очерков и рассказов о духовных исканиях русской интеллигенции в период реакции: «Без определённых занятий» (1881), «Волей-неволей» (1884) и др. Взгляды писателя на нравственное предназначение искусства нашли яркое отражение в очерке «Выпрямила» (1885). Произведения о народной жизни в последний период творчества – «Живые цифры» (1888), «Поездки к переселенцам» (1888-1889) и др. Реалистический художественный метод Успенского характеризуется сочетанием кропотливого исследования, страстной публицистичности с яркой образностью, богатством речевых характеристик, мастерством диалога, тонким юмором. Тяжёлая душевная болезнь (24 марта) 6 апреля 1902 года оборвала литературную деятельность Успенского. Творчество Успенского высоко ценили Тургенев, Салтыков-Щедрин, Горький.
Читать больше произведений Gleb Uspenskij
Neporvannye svjazi: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокPoezdki k pereselencam: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокIz derevenskogo dnevnika: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокNravy Rasterjaevoj ulicy: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокMalye rebjata: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокKoj pro chto: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокZhivye cifry: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокCherez pen'-kolodu: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокBog greham terpit: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокOcherki: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокPis'ma s dorogi: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокBez opredelennyh zanjatij: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокКрестьянин и крестьянский труд (Krest'janin i krest'janskij trud) Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокИз разговоров с приятелями (Iz razgovorov s prijateljami): Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокSkuchajushhaja publika: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокNevidimki: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокVlast' zemli: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокOcherki perehodnogo vremeni: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценок
Связано с Volej-nevolej
Похожие электронные книги
Достоевский. Повести и рассказы. Том 7 Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокKruglyj god: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокНа берегах Сены. На берегах Невы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокStarinnye psihopaty Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокSornye travy: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокТульский — Токарев Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокDemons Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Byloe i dumy Chast' I: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПетербургские трущобы Том 1 Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокOcherki: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокАнтиквар. Повести и рассказы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокZhivye cifry: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЭндимион Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокУточкин Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокОт/чет Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокBesy Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЭндимион. Восход Эндимиона Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокИстория моего современника. Книга И Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Бесы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокСаморазвитие по Толстому: Жизненные уроки из 11 произведений русских классиков Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВсе возвращается: Книга рассказов Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПрогулки вокруг барака Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокS dvuh storon: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокInaja zemlja, inoe nebo: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокА где же Слава? Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокИ умрем в один день... Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокБодался телёнок с дубом. Очерки литературной жизни: Том 1. Новое издание Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокО Михаиле Булгакове и "собачьем сердце" Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокМузыка на Титанике Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокИли Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценок
«Художественная литература» для вас
Лето в пионерском галстуке Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЛолита Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокСсудный день Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокБабушка велела кланяться и передать, что просит прощения Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Зеркало загадок Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокТревожные люди Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5У войны не женское лицо Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Большие надежды. Сборник (Bol'shie nadezhdy. Sbornik) Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокAzazel': Russian Language Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Евгений Онегин Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокНевыносимая легкость бытия Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Бог всегда путешествует инкогнито Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокМесопотамия Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЦинковые мальчики Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Уроборос Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Один в океане: История побега Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокНетерпение сердца Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокМышь Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Дом, в котором… Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокАрхипелаг ГУЛАГ, 1918—1956: Опыт художественного исследования. Сокращённое издание. Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокProshhanie s illjuzijami: Russian Language Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Иоганн Гёте. Сочинения. С иллюстрациями: Фауст. Страдания юного Вертера Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5В канун Рождества Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокАтлант расправил плечи (3 тома) Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокPodrostok Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Маленькие женщины Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокДоводы рассудка Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЭшелон на Самарканд Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Zapiski iz Mjortvogo doma Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Хулиномика. Хулиганская экономика. Финансовые рынки для тех, кто их в гробу видал Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценок
Связанные категории
Отзывы о Volej-nevolej
0 оценок0 отзывов
Предварительный просмотр книги
Volej-nevolej - Gleb Uspenskij
НАДО
I. ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
1
Уж и не пересчитаешь, сколько раз я принимался за этот роман, или повесть, или мемуары; сколько раз я был вполне уверен, что это надо сделать, и сколько раз разуверялся! Сотни раз -- какое?-- сотни тысяч раз по крайней мере рука моя написала: глава первая
, двести тысяч раз она написала часть первая, глава первая
, и все эти сотни тысяч начинаний оканчивались тут же, на месте, большей частью на этой же несчастной первой главе, а иногда и первой строке... Потому что... что такое? Я человек неопределенного положения, неопределенного звания, человек случайных средств, человек случайного встречного
общества, человек неуравновешенного нервного развития -- следовательно, какой же может быть толк от моих наблюдений для людей, живущих не таким как бы по ветру гонимым
обычаем? Только скучно! А еще будет скучнее, если я скажу, что наблюдения моего отрывочного
существования я, приступая к ненаписанному роману, думал свести к доказательству того, что такое явление, как я, положим, хоть Иван Тяпушкин, во-первых, явление не единичное, а, так сказать, продукт
таких-то и таких-то неизбежных влияний, продукт, личные свойства которого присущи... всему русскому обществу и народу! Если же я еще прибавлю к этому, что личные эти свойства заключаются в неизбежности пропасть
за что-то, лично меня не касающееся, нисколько даже мне иногда не нужное, что, с другой стороны, отдавшись этому личному, я так же должен пропасть, пустить себе пулю в лоб, то ясно будет, что навязать такую неизбежность
всему обществу невозможно. И вот почему, написав часть первая
, глава первая
, я тотчас же и прекращал работу... А уж сколько этих начал было! И в один летний вечер
... И солнце склонялось к горизонту
... И Марья Васильевна лежала на кушетке
... Один раз было даже полулежала
... Ну да что! Молчание!.. Молчание!..
Но в последнее время, или, вернее, в самые последние дни последнего времени, целый ряд явлений жизни, поистине достойных носить название наглядных несообразностей
, вновь и с особенною силою возбудил во мне желание вытащить опять на свет божий мою любимую идею, что известному поколению русского общества обязательно было пропасть
во имя чужого дела, чужой работы, пропасть волей-неволей, потому что к этому его привела вся всечеловеческая жизнь и вся всечеловеческая мысль, и что если оно не уверует в это, не укрепит себя в этом, то ничего, кроме самой ужасающей бесплоднейшей и адски-мучительной глупости, выработать оно не может. Эту любимую идейку о необходимости пропасть
во имя лично для меня ненужных, даже нежелательных обязанностей, обязанностей тяжелых, неприветливых, я и захотел вновь показать на опыте моей случайной, во многом суженной, изуродованной жизни. Явления современной жизни, о которых я говорю, сделали то, что даже самая узость моих наблюдений, которая всегда меня пугала, теперь как бы ободряла, именно потому, что я сам сужен
и все мои наблюдения сужены
как раз на этой неизбежности пропасть
не за свое, а за чужое, за что-то, от чего мне ни тепло, ни холодно, и т. п. Или нет -- холодно! Ужас даже как холодно!..
А точно, мне неизвестно даже, где и когда могли бы происходить такие явления, о которых я только что говорил. Последние месяцы настоящего года я, за неимением места, провел так: поживешь в Петербурге, устанешь -- поедешь в деревню к приятелю; там поживешь, устанешь, поедешь в Петербург... и так четыре месяца подряд мыкался я и туда и сюда, уставал, уставал и уставал... и, наконец, до такой степени измучился, что одно время думал о неизбежности смерти, вследствие неотразимо надвигавшегося на меня психического расстройства, грозившего умопомешательством. Но, к счастью, вдруг как-то напал на мысль -- писать опять ту же ненаписанную повесть...
Впрочем, прежде всего необходимо подробно рассказать, как и от чего именно я уставал; надобно рассказать, как я провел осень, что видел и испытал. Необходимо иной раз коснуться и таких сцен и фактов, которые пригодятся только потом, долго спустя после этой первой главы моих заметок. Рассказывать всего по порядку -- решительно невозможно; впору справиться только с самым памятным и приметным. Начну эти воспоминания о прошлой осени с такого события, которое памятно не для одного меня, а для всей России. Я говорю о похоронах Тургенева. Спрашиваю всякого из ста тысяч человек народа, присутствовавшего на этих похоронах, что это такое было, как не непрерывная цепь самых невозможных несообразностей, волею запутавшейся жизни сделавшихся обязательными, неизбежными? Начиная с появления гроба в дверях Варшавского вокзала и кончая могильным холмом -- весь восьмичасовой промежуток времени, ушедший на процессию, обязывал решительно всякого из сотен тысяч народа, присутствовавшего на этих похоронах, переживать ряд самых непоследовательных, нелогических, болезненных, бессвязных впечатлений и в то же время сознавать, что нелогичность, бессвязность, непоследовательность их нужны, необходимы, неизбежны -- словом, что так надо
, хотя в то же самое время и совершенно ненужно
. Ясное, светлое осеннее утро; цветы, лавры, ленты и гроб писателя, при имени которого и при воспоминании о котором никакого иного представления, кроме того, что и посетитель и читатель его выносили -- и от знакомства и от чтения -- исключительно хорошие, светлые впечатления. Воспоминаются самые тихие, приятные, простые образы, густолиственные аллеи, красота... молодость... любовь... глаза, заплаканные невинными слезами... кисея какая-то подвенечная чудится неведомо почему... холодные пальцы робкой женской руки... А на душе у всех тягота, камень сознания, что не нам и не ему сей фимиам пахучий, цветы и лавры, -- нет!
... {Стих Я. П. Полонского.} Что терн колючий
должны мы вспоминать... по случаю, как видите, совершенно неподходящему. При более или менее здоровых условиях жизни и терн колючий
вспомнили бы мы в свое время и в своем месте, а теперь он вспоминается вовсе не у места, и выходит так, что надо вспоминать колючий терн в таких обстоятельствах, которые соответствуют именно лаврам и цветам. Так вышло! Так надо! И вот с таким-то извращенным волею судеб состоянием духа, с камнем на душе, тысячи народа идут четыре-пять часов; мертвое молчание, напряженность, обязанность идти и знать, что внутренний душевный холод обязателен. Идем, и вдруг видим взвод казаков, молодец к молодцу, которые почему-то невольно напоминают стих Пушкина: вмиг слетелись в общем крике
... и даже не весь стих, а одно только слово вмиг
.
Бога ради, читатель, не думайте, пожалуйста, что, заговорив о казаках, я сделал это из желания представить себя каким-нибудь эдаким
либералом, фанфароном, который представляется возмущенным, фыркает, осуждает, фордыбачит -- словом, отличается
смелостью и свободою своих просвещенных идей. Ничуть и ни в каком случае. Я и говорю об этих закубанских молодчинах именно в подтверждение той странности современных наглядных несообразностей
жизни, что они, закубанские молодчинищи,должны были непременно присутствовать здесь и что начальство непременно должно было послать их сюда. Так сложилась жизнь, что на похоронах Тургенева должно было и вспомнить терн колючий и созерцать закубанцев. И все это отлично понимали, и все чувствовали несомненно, что все это весьма странно и удивительно. В самом деле, какая тут связь с литературной деятельностью Тургенева и всеми воспоминаниями о нем, которые роятся у всех присутствующих, начиная от частного пристава до студента с венком в руках?-- Никакой. Тургенев -- и закубанец... ведь это бог знает что! А -- надо, и все знают, что надо. Нелепо, а необходимо; и вообще так вышло.
Итак, пройдя пять часов с каменной тяготой воспоминаний о колючем терне вместо цветов и лавров, миновав несообразную и в то же время вполне понятную встречу с закубанцем, мы, наконец, достигаем могилы и слушаем речь Бекетова об астрономии. Теперь позвольте сосчитать все впечатления, которые мы пережили: Тургенев, Ася, густолиственная аллея, кисея подвенечная, закубанский эскадрон, речь об астрономии. Какую связь, живую, здоровую, все это имеет между собою? Живой и здоровой связи нет. Хороним Тургенева, создателя целой толпы чудных и нежных образов, а говорим об астрономии; при чем тут Тургенев? Ровно ни при чем. А закубанец при чем? Тоже ни при чем... Елена, Инсаров, Лаврецкий, густолиственная аллея... а плеть закубанская как попала? Неизвестно!.. Теперь, если так взять: какая связь между плетью и астрономией, между венком от женских курсов и закубанским эскадроном; какая связь между Тургеневым и астрономией, между астрономией и тернием колючим? Ровно никакой!
Но жизнь пошла такими дебрями, дала такой нелепый оборот, что на каждом шагу стала создавать явления тяготы, неизбежной, вполне неминуемой и вполне нелепой и, главное, бесплодной. Возвратившись с этих похорон, я чувствовал себя совершенно избитым впечатлениями дня. Тургенев, эскадрон... астрономия... а надо!
Вот что сверлило мой мозг как буравом... Почему надо
?-- спрашивал я себя, и тут мне почему-то припоминалось освобождение крестьян, 19-е февраля, стремление в народ, народное благо
... И тогда я впадал в отчаяние еще большее, потому что мои мысли еще более спутывались, так как в них начинала чередоваться еще большая масса непонятных и несоединимых представлений... Освобождение... Ася... астрономия... 19-е февраля... закубанец... Тургенев... аллея... Как же все это могло выйти из 19-го февраля? Но когда начнешь думать об этом, то приходишь к роковому -- надо
! Так вышло! А когда опять начнешь перебирать в подробностях картину, которая вышла, то сталкиваешься с подавляющим вопросом: к чему же все это нужно? Чего надо достигнуть всем этим? Зачем это и какой прок от этой адской тяготы, тяготы одинаково не удовлетворяющей никого: ни закубанца, ни Тургенева, ни астрономию, ни начальство?
Нет! Надо отдохнуть! Отдохну, очувствуюсь, а потом и соображу.
2
Отдохнуть я поехал в деревню, к приятелю... И точно, здесь в деревне по крайней мере понимаешь то, что видишь, и, глядя на то или другое явление, можешь ответить на вопросы: почему, зачем, отчего? Например, тотчас по приезде на станцию и по выходе на платформу я, несмотря на тьму зимней ночи, вижу, что поблизости платформы скопилась масса извозчиков. Вижу это и понимаю, что, стало быть, приели
хлеб-то за первые же месяцы зимы. Что надобно его покупать, и вот почему десять человек приехало за двумя пассажирами. А вот осенью, в сентябре, когда только что убрались с поля и когда хлеб был у всякого, тогда ни единого человека нельзя было отыскать у той же