Потерпевшие кораблекрушение, т.6 (Poterpevshie korablekrushenie, t.6)
Автор Robert Stivenson
3/5
()
Об этой электронной книге
Заговор, убийства, контрабанда, золото и бушующее море!
Однажды приятели Додд и Пинкертон за огромные деньги на аукционе приобретают севший на мель бриг, предполагая, что на нем спрятан ценный контрабандный груз.
Но оказывается, что с крушением корабля связаны события более загадочные, чем обычная контрабанда...Zagovor, ubijstva, kontrabanda, zoloto i bushujushhee more!
Odnazhdy prijateli Dodd i Pinkerton za ogromnye den'gi na aukcione priobretajut sevshij na mel' brig, predpolagaja, chto na nem sprjatan cennyj kontrabandnyj gruz.
No okazyvaetsja, chto s krusheniem korablja svjazany sobytija bolee zagadochnye, chem obychnaja kontrabanda...
Связано с Потерпевшие кораблекрушение, т.6 (Poterpevshie korablekrushenie, t.6)
Похожие электронные книги
Женщина в песках Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЖивая вещь Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокМаракотова бездна Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЖенщина в белом Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЛени Рифеншталь Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокРусский Париж Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокКниги стихов Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокИсчезновение Ивана Бунина Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокБег Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВесь Леонид Андреев. Все сочинения в одной книге. Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокСалтыков (Щедрин): Генерал без орденов Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокByloe i dumy Chast' I: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокPoltava Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Дом шелка. Мориарти Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Киногид извращенца: Кино, философия, идеология. Сборник эссе Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПадение Османской империи: Первая мировая война на Ближнем Востоке, 1914–1920 гг. Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокАрсений и Андрей Тарковские. Родословная как миф Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокКак нейтрализовать проклятия Рейтинг: 2 из 5 звезд2/5Выше звезд и другие истории Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокСочинения Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокОдесская антология: Том 2 Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокТайпан Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокRasskazy i povesti Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокКосмос Эйнштейна: Как открытия Альберта Эйнштейна изменили наши представления о пространстве и времени Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокДомострой Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокСоветская литература: мифы и соблазны Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокТочка и линия на плоскости Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокО русской словесности. От Александра Пушкина до Юза Алешковского Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценок100 skazok narodov mira Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценок
«Историческая художественная литература» для вас
Рассказы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокУ войны не женское лицо Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Мертвые души Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПалата № 6 Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Финансист: Трилогия желания, книга 1 Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Весь невидимый нам свет Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Происхождение славянских наций - Домодерные идентичности в Украине и России Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокСекретный дьяк или язык для потерпевших кораблекрушение Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Я вижу твой голос: Фантастический детектив Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Анна Каренина Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокBoris Godunov Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Проект Украина - Известные истории нашей державы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокБабий Яр Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокБесы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЦинковые мальчики Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Последние свидетели: Соло для детского голоса Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокКрестовые походы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокОдин день Ивана Денисовича: Матрёнин двор; Случай на станции Кочетовка : рассказы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВремя секонд хэнд Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5История викингов. Дети Ясеня и Вяза Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПервая сверхдержава. Александр Благословенный и Николай Незабвенный Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокСтоик: Трилогия желания, книга 3 Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЗагадки истории. Византия Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВиконт де Бражелон, или Десять лет спустя Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокГоспожа Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Евразийская империя. Эпоха цариц Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЗагадки истории. Крымское ханство Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВоскресение Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценок10 мифов об СССР Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Английский дом: Интимная история Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценок
Отзывы о Потерпевшие кораблекрушение, т.6 (Poterpevshie korablekrushenie, t.6)
1 оценка0 отзывов
Предварительный просмотр книги
Потерпевшие кораблекрушение, т.6 (Poterpevshie korablekrushenie, t.6) - Robert Stivenson
Стивенсон
Роберт Льюис Стивенсон
Потерпевшие кораблекрушение
Роман
Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»
2015
© DepositРhotos.com / Maugli, Iurii, обложка, 2015
© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2015
© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015
ISBN 978-966-14-9483-0 (epub)
Никакая часть данного издания не может быть
скопирована или воспроизведена в любой форме
без письменного разрешения издательства
Электронная версия создана по изданию:
Стивенсон Р.-Л.
C80 Потерпевшие кораблекрушение : роман / Роберт Льюис Стивенсон ; пер. с англ. ; сост. серии и предисл. А. Санченко ; худож. А. Печенежский. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб Клуб семейного досуга
», 2015. — 416 с. : ил. — (Серия «Морские приключения», ISBN 978-966-14-8339-1 (Украина))
ISBN 978-966-14-9176-1 (Украина)
ISBN 978-5-9910-3273-5 (Россия)
УДК 821.111(411)
ББК 84.4ВЕЛ
Составитель серии Антон Санченко
При подготовке тома использовано издание:
Роберт Льюис Стивенсон. Потерпевший крушение. — СПб. : Изд. П. П. Сойкина, 1903
Перевод с английского
Дизайн и иллюстрация на обложке Яны Крутий
Художник Андрей Печенежский
Территория реванша
Роберт Льюис Стивенсон позаботился о тех, кто будет писать предисловия к «Потерпевшим кораблекрушение». В последней главе он все объяснил сам. Перед нами — смелая попытка совместить диккенсовский «роман нравов» с «полицейским романом».
Подобная творческая задача заставила Стивенсона написать чуть ли не беллетризированную автобиографию длиной в жизнь.
Начинается повествование, как и положено, на островах в Тихом океане, где нашел покой неистовый путешественник Стивенсон, написавший тома интереснейших путевых заметок (хочется иногда его назвать первым автором модных сейчас тревелогов, но вовремя вспоминаешь о Марко Поло)…
Вымышленный американский штат на атлантическом побережье представлен сенаторами и биржевыми дельцами. Туманная Шотландия — упорными застройщиками. Англия — дворянскими замками и чопорными лордами. Париж и окрестности — живописными мансардами голодных художников. Причем герою приходится голодать и напоказ, чтобы не выделяться из артистического сообщества, и на самом деле, после банкротства отца на бирже. И это очень разный голод. И оба его вида хорошо знакомы самому Стивенсону.
В этой книге все время думают, как заработать денег, сколотить капитал, пустить в оборот, прирастить, как не потерять нажитого непосильным трудом — и всегда тщетно. Хотя более симпатичных и энергичных предпринимателей, дельцов, проходимцев и банкротов, чем у Стивенсона, поди еще поищи. Разве что у О. Генри. Но точно не у Маркса. И все же их жажда наживы — это фата-моргана. Большего количества банкротств, фиаско и даже настоящих кораблекрушений, чем на страницах этого романа, наверное, не было в мировой литературе. Но герои Стивенсона всегда восстают из пепла, как птица Феникс, — и снова попадают в затруднения…
В действие оказываются вовлеченными еще молодой, но уже стильный Сан-Франциско, Восточное побережье Австралии, Сидней, Индонезия, Полинезия и Микронезия. Просто тебе роман на глобусе. И во всех локациях, в которых протекает эта запутанная история, Роберт Льюис Стивенсон побывал собственной персоной, а не так, как Жюль Верн, — силой воображения, географических справочников и адмиралтейских карт. В каком-то смысле этот роман — итог многолетних странствий. Стивенсон был неизлечимо болен, искал спасения в райском климате островов Самоа. Роман записывал под диктовку, а некоторые главы — и по своему разумению его повзрослевший пасынок Ллойд Осборн. Именно для этого мальчика в свое время был написан «Остров сокровищ». Ллойд болел, и отчим за день писал новую главу своей пиратской истории, чтобы уже вечером читать пасынку вслух перед сном. Недаром его прозвищем среди аборигенов Самоа позже стало Туситала — Сказочник.
Кстати, фабулы, центральные события «Потерпевших кораблекрушение» и «Острова сокровищ» достаточно похожи. В обоих романах есть острова и путешествие в поисках капитала неправедного происхождения. Пиратского клада в одном случае и китайской контрабанды — в другом. И в обоих случаях море — это территория реванша. Вернее — акватория. Terra по-латыни — как раз земля. Но когда дела на суше приходят в неописуемый упадок и беспорядок, у настоящих джентльменов всегда есть шанс выйти в море и отыграться. В обеих историях герои ставят на карту все и выигрывают вопреки всему. Для Стивенсона его переезд из старой доброй Европы в бурный молодой Сан-Франциско, а оттуда еще дальше — на затерянные острова в Тихом океане — был таким же отчаянным поступком, как авантюрные экспедиции героев его книг.
Роберт Льюис Белфор Стивенсон родился в шотландской столице Эдинбурге в год написания Мелвиллом «Моби Дика» (1850). О том, что мы недаром упомянули оба события, говорит хотя бы то, что герой «Потерпевших кораблекрушение», прежде чем отправиться к своим контрабандным островам, читает на причале другую книгу Мелвилла — «Ому». Как раз о людоедском архипелаге.
В детстве Роберт Льюис много болел. Пропускал школу, оставался на второй год. Даже читать научился на год или два позже сверстников. Позже книги заменяли ему друзей в дни болезни. Библиотека у отца была хорошая. Зато писать он, видимо для компенсации отставания, стал очень рано. Отец, в свое время избравший семейную профессию в ущерб собственным литературным надеждам, отнесся к творчеству сына серьезно. Первая книга последнего, историческая, была издана в его шестнадцать лет. Просто какой-то украинский «поэт-двухтысячник», впоследствии легко меняющий инженерный факультет на юридический, чтобы ни дня не работать ни адвокатом, ни судьей. Легочная болезнь заставила его искать перемены климата. Он жил на содержании семьи на юге Франции, в Швейцарии, а позже сделал своим домом дорогу. И привычно писал даже в пути. Путешествие к невесте, Фанни Матильде Осборн, в Сан-Франциско, сначала вторым классом на пароходе через Атлантику, а позже — по еще не до конца проложенной железной дороге через весь континент, едва не стоило ему жизни.
В Австралию он также перебрался в поисках подходящего климата и попал там в странное пестрое сообщество прожженных торговцев, которые на свой страх и риск снаряжали авантюрные экспедиции на тихоокеанские острова, как наши доброй памяти «челноки» в Стамбул. Самым ходовым судном в этих коммерческих плаваниях продолжала оставаться легкая в управлении парусная шхуна, что позволяло набирать в экипажи туземцев и всякий деклассированный сброд. И это уже в эпоху трансатлантических и прочих транс-пароходов и вместительных барков-«выжимателей ветра» с десятками парусов и тысячами снастей. Увлечение новыми друзьями и реалиями окончилось путешествием всей семьей на шхуне «Джанет Николь» и покупкой ста шестидесяти гектаров плантации неподалеку от столицы острова Самоа всего за двести долларов. Именно там и был написан-надиктован роман «Потерпевшие кораблекрушение».
Книги Стивенсона были настолько популярны, что ими загрузил свою каюту первый кругосветный мореплаватель-одиночка Джошуа Слокам. Читал их на всем переходе и специально проложил курс своего судна через Самоа, чтобы засвидетельствовать почтение вдове и детям Стивенсона. И получил от миссис Фанни Стивенсон в подарок лоцию Южных морей с пометками Сказочника и напутственными словами: «Я думаю, мой покойный супруг хотел бы, чтобы эта книга досталась моряку».
Но капитан Джошуа Слокам, написавший позже путевую книгу о своем плавании, был старомоден, как моряк, и провинциален, как американец. В Англии же мода на «романы нравов» длиной в жизнь к тому времени сменилась модой на пятисотстраничный «поток сознания» длиной в день. Именно такие книги называли теперь серьезными. И путешествовать не нужно было. Прошелся по Дублину — роман. А захватывающие фабульные произведения Стивенсона заняли место «низкого жанра». На дворе стоял модернизм.
Вирджиния Вулф лично добилась исключения старомодных произведений Стивенсона из школьной программы.
Я нежно преклоняюсь перед Вирджинией Вулф, не прочитав при этом ни одного ее романа, даже «На маяк». А Стивенсона когда-то читал с фонариком под одеялом. В момент смерти развенчанному молодежью «старику» было сорок четыре года.
Антон Санченко
Пролог
На Маркизских островах
Это было в один из зимних дней, часа в три пополудни, в Тайоа, столице и главном порте французской колонии на Маркизских островах. Дул свежий ветер, и прибой с ревом набегал на покрытый мелкой галькой берег. Пятидесятитонное военное судно, на котором развевался французский флаг и с помощью которого поддерживалось французское владычество на островах этой каннибальской группы, качало из стороны в сторону — судно это стояло на якоре под Тюремным Холмом. Темные тучи низко нависли над вершинами расположенных амфитеатром гор. Поутру прошел дождь, один из тех страшных тропических ливней, которые напоминают людям о всемирном потопе. Серебристые струйки дождевой воды еще и сейчас сбегали с темных откосов скал.
Но здесь зима — одно название: страшный ливень даже не освежил раскаленной атмосферы, и резкий ветер с моря не оживил истомленных жарою жителей Тайоа.
На самом краю города, в саду своей резиденции за Тюремным Холмом комендант распоряжался какими-то изменениями и улучшениями в цветнике. Так как садовники все до одного были каторжниками, то им ничего более не оставалось, как продолжать беспрекословно работать, несмотря на нестерпимый зной и на то, что все остальные жители города в это время спали или просто отдыхали в тени. Спала туземная царица Васкэху в своем причудливо-красивом дворце под сенью развесистых пальм, дремал таитянский миссионер в своей украшенной флагом официальной резиденции, смежили веки торговцы и купцы в своих опустевших лавках; и даже буфетчик в клубе склонил голову на уставленную бутылками стойку под закрепленной на стене большой картой обоих полушарий и морскими картами. На всем протяжении единственной улицы, тянувшейся вдоль берега, с заманчивою тенью пальм, зелеными кустами и кустиками садов, дощатые дома которой все как один были обращены фасадом к морю, вы не встретили бы в эту пору ни одного живого существа. Только на самом краю старой полуразвалившейся дамбы, которая когда-то, в благословенные дни американского возмущения, предназначалась для того, чтобы трещать и завывать под тяжестью хлопковых тюков, сидел на куче мусора человек — знаменитый татуированный белый человек, живая достопримечательность Тайоа.
Широко раскрытые глаза его были устремлены вдаль. Перед ним, постепенно понижаясь, тянулись горы, переходя в скалы и рифы у входа в залив. Вокруг островков, на которых приютились сторожевые посты, пенясь, бурлил прибой, на лазоревом фоне узкой полосы горизонта вырисовывалась вдали, точно призрак, высоко вздымая к небесам свою острую, как шпиль, вершину, гора Уайу. Но человек не видел всей этой знакомой картины — нечто среднее между бдением и дремотой овладело им. В памяти его восставали беспорядочными отрывками картины прошлого: белые и темные лица, капитаны и товарищи, некогда служившие с ним на одном судне, давние плавания, забытые ландшафты, странные звуки, барабанный бой, сзывавший на людоедский пир. Может быть, вспомнилась ему и та принцесса, ради любви которой он отдал свою кожу в руки татуировщика. И вот теперь сидит он на куче мусора около сваи в гавани Тайоа, являя собой престранную фигуру европейца. Временами врываются в его воспоминания и другие картины более дальнего прошлого, воспоминания детства теснятся перед его мысленным взором, осаждая его разум и дразня родными звуками и напевами: звон соборного колокола в далекой милой Англии, и песня над рекой, и туман над равниной… Далекий родной туман, полный заманчивых, сказочных видений.
Вода в заливе очень глубока не только при входе, но и вплоть до самого берега: любое судно беспрепятственно может войти в него и пройти так близко, что между его скалистым боком и судном можно растереть сухарь.
Татуированный человек сидел и клевал носом, но неожиданно увидел позади западного островка развевающийся бом-кливер. За верхним парусом последовали два других, и прежде чем татуированный вскочил на ноги, около сторожевого островка появилась шхуна водоизмещением тонн в сотню, идущая посреди залива бейдевинд.
Спящий город разом пробудился и ожил. Туземцы сбегались отовсюду, окликая друг друга магическим словом «эхиппи» — «корабль», царица вышла на веранду своего жилища, заслоняя глаза от солнца рукой, которую можно было смело назвать образцовым произведением искусства татуировки. Комендант, покинув своих подневольных садовников, побежал в кабинет за подзорной трубой; начальник порта, бывший вместе с тем и смотрителем тюрьмы, поспешно спускался с Тюремного Холма по направлению к гавани. Семнадцать канаков и француз-боцман, составлявшие экипаж военной шхуны, собрались на палубе. Всевозможные иностранцы: англичане, американцы, немцы, поляки, корсиканцы и шотландцы — торговцы и клерки, проживающие в Тайоа, — покинув свои места и занятия, собрались, согласно уже укоренившемуся обычаю, на дороге перед зданием клуба.
И так быстро собирался этот десяток-другой европейцев, и так коротки были все расстояния Тайоа, что все они уже были в сборе и обменивались догадками и предположениями относительно вновь прибывшего судна прежде, чем последнее успело повернуться другим бортом и стать на якорь в указанном месте.
— Джон Булль! — воскликнул один старый моряк, погубивший на своем веку не одно судно англичан.
— Держу пари, что это американская яхта! — возразил шотландец-инженер.
— По вашему, это яхта?! — воскликнул уроженец Глазго. — Ну, поздравляю!
— Bonjour, mon prince! — обернулся благообразнейшего вида немец к темнолицему красивому туземцу с умным и полным достоинства лицом, проезжавшему мимо на породистом караковом коне. — Vous allez boire un verre de bière?[1]
Но князь Станислас Моанатини, единственное разумно занятое существо на всем острове, упрямо стремился в горы, чтобы осмотреть обвал на горной дороге. Солнце уже начинало спускаться — пройдет совсем немного времени и окончательно стемнеет, и если он хотел избежать мрака и охотников джунглей, то ему приходилось волей-неволей отказаться от любезного приглашения и спешить по своим делам. Таков был ответ князя.
— Вы правы, князь, — вмешался глазговец, — кроме того, и пива нет! В клубе всего восемь бутылок осталось, а правила гостеприимства требуют, чтобы мы, местные жители, предоставили их приезжим!
— А вот и Хевенс! — крикнул кто-то, приветствуя новое лицо. — Что вы думаете насчет этого судна, Хевенс?
— Ничего не думаю, я все уже знаю о нем! — отвечал высокий, стройный блондин с нежным, как у девушки, цветом лица и спокойной холодностью манер, типичный молодой англичанин, безупречно одетый, с сигарой в зубах. — Мне сообщили о его прибытии из Окленда от Доналда и Эденбочоу, и я как раз направляюсь туда, на это самое судно!
Он безмятежно продолжал свой путь и скоро уселся в шлюпку, которой управляли суетливые канаки. Он осторожно уселся, чтобы как-нибудь не запачкаться, и, отдавая приказания таким голосом, как будто сидел за обеденным столом, понесся к шхуне.
Капитан — старый опытный моряк — встретил его у трапа.
— Меня о вас известили! — сказал вновь прибывший. — Рекомендуюсь: Хевенс!
— Совершенно верно, — отвечал капитан, пожимая гостю руку. — Пожалуйте вниз; там вы повидаетесь с владельцем судна, мистером Доддом. Только осторожнее, у нас недавно красили!
Хевенс направился к лесенке, ведущей в главную каюту, и минуту спустя был уже внизу.
— Мистер Додд, если не ошибаюсь? — проговорил он, обращаясь к небольшого роста бородатому господину, писавшему у стола. — Да неужели это сам Лауден Додд?
— Он самый, мой милейший, — ответил мистер Додд, живо и с самым дружественным чувством вскакивая с места. — Прочитав ваше имя на документах, я наполовину надеялся, что увижу именно вас… Так и есть, все тот же невозмутимо спокойный, свежий, как купидон, белый и румяный британец!
— Увы, я не могу ответить вам тем же: вы сами за это время стали еще британистее! — отвечал Хевенс.
— Могу вас уверить, что я нисколько не изменился; тот красный лоскуток, что вы видели там, наверху, на флагштоке, не мой флаг; это флаг моего компаньона. Он не умер, а только спит! — добавил бородатый весельчак, кивнув головой в сторону одного из бюстов, служивших, в числе других, украшением этой необычайной каюты.
— Прекрасный бюст, — сказал Хевенс, посмотрев в указанном направлении, — и весьма красивый господин!
— Да, он красивый и славный парень, — заметил Додд. — В настоящее время он вывозит меня на своих плечах. Все это его деньги, а не мои!
— Как видно, он не особенно в них нуждается! — заметил Хевенс, обводя глазами роскошное убранство каюты.
— Да, его деньги, но мой вкус. Вот эта этажерка черного ореха — старинная, английская. Книги все мои, а этажерка во вкусе французского ренессанса. На эту вещь у нас все заглядываются. Зеркала — настоящие венецианские; вон там, в углу, превосходное зеркало. Эта мазня красками — и его, и моя, а этюды — мои.
— Какие этюды? — переспросил Хевенс.
— Да вот эти, из бронзы, — сказал Додд. — Ведь я начал жизнь скульптором!
— Помню, вы как-то говорили об этом, кроме того, вы, кажется, упоминали, что были заинтересованы в золотых приисках Калифорнии?
— Что вы, милый друг! Я лишь слегка прикоснулся к этому делу, но отнюдь не заинтересован в нем; я родился художником и никогда ничем, кроме искусства, не интересовался!
— Судно ваше застраховано? — деловито осведомился Хевенс.
— Да, во Фриско есть такой сумасшедший, который не только соглашается нас страховать, но еще набрасывается на эту наживу, как голодный волк на добычу. Поверьте же, мы сведем с ним когда-нибудь счеты, и тогда он не возрадуется!
— Надеюсь, что груз у вас в должном порядке? — снова заметил молодой англичанин.
— Да, полагаю, что все благополучно, — небрежно ответил Додд, — хотите взглянуть на бумаги и документы?
— Мы успеем сделать это и завтра, — проговорил Хевенс, — а сейчас вас ожидают в клубе. C’est l’heure de l’absinthe[2]. Ну а затем вы, Лауден, конечно, отобедаете со мной?
Додд выразил свое согласие. Он не без некоторого затруднения напялил свой белый сюртук, привел в порядок усы и бороду перед венецианским зеркалом, взял широкополую шляпу и поднялся на палубу.
Кормовая шлюпка уже ждала его, стоя вдоль судна. Это было изящное суденышко с мягкими сиденьями и полированными деревянными частями.
— Садитесь на руль, — сказал Лауден. — Вы лучше знаете место, где высадиться.
— Я не люблю править рулем на чужой лодке, — возразил Хевенс.
— Ничего, беритесь-ка за румпель, — спокойно сказал Лауден, усаживаясь.
— Я положительно не понимаю, как может это судно окупать себя! — заметил Хевенс. — Начнем с того, что оно слишком велико и громоздко для торгового судна, кроме того, обставлено слишком большой и бесполезной роскошью в отделке и обстановке!
— Насколько мне известно, оно не окупает себя. Я, как вы знаете, никогда ведь не был деловым человеком, — отвечал Лауден, — но мой компаньон, по-видимому, счастлив и доволен, а ведь деньги его, а не мои, как я уже говорил вам, я же только вношу деловые привычки в наш обиход.
— Вам больше нравится каюта да койка, правда? — пошутил Хевенс.
— Да, — ответил Лауден. — Это нехорошо, но это правда, что я больше люблю каюту.
Не успели они еще пристать к берегу, как солнце уже зашло. На военном судне у Тюремного Холма прогремела вестовая пушка, возвещавшая закат, и флаг спустили.
Когда Хевенс и Додд взошли на пристань, сумерки начинали уже сгущаться, и «Cercle International» — таково было официальное многозначительное название клуба — уже осветился из-под своей низкой широкой террасы множеством огней. Наступало лучшее время дня: противная, ядовитая нукагивская муха понемногу сбавляла свою назойливость; потянуло прохладным вечерним ветерком; клубные посетители собирались в компанию провести вместе «час абсента».
Лауден Додд был представлен по порядку всем присутствующим, начиная с самого коменданта и его партнера, с которым тот в данный момент играл на биллиарде: крупного торговца с ближайшего острова, почетного члена клуба, некогда бывшего корабельным плотником на американском военном судне, и кончая доктором порта, жандармским бригадиром, плантатором опиума и всеми белыми, которых торговля, случай, кораблекрушение или дезертирство занесли в Тайоа.
Каждый из членов местного «клуба» отнесся к нему с отменной любезностью, потому что он обладал располагающей внешностью, мягкими манерами, редкой общительностью и свободно изъяснялся по-французски и по-английски. Теперь он, имея под рукой одну из оставшихся в клубе последних восьми бутылок пива, сидел за столом на веранде, представляя собой центр сплотившейся вокруг него оживленной группы.
В южных морях все разговоры неизбежно сводятся к одному и тому же: как ни велик океан, а в сущности, это очень тесный мир с очень ограниченными интересами, а потому, о чем бы здесь ни говорили, всегда в конце концов заговорят о Болли Хейсе, морском герое, подвиги и заслуженный конец которого не взволновали общество Европы, но прогремели в этих южных водах. Правда, заговорят и о торговле, о хлопке, о полипах, но только мимоходом. Во все время разговора будут слышаться названия судов и имена их капитанов, будут обсуждаться крушения и гибель каждого корабля в подробностях. Подробности кораблекрушений будут охотно обсуждаться и оспариваться. Новый человек найдет такой разговор не особенно блестящим. Но он скоро войдет во вкус. Протаскавшись с год по островам, увидав и узнав порядочное число шхун, услыхав множество повествований о подвигах капитанов во вкусе мистера Хейса по части контрабанды, крушений, злостных аварий, пиратства, торговли и других родственных с перечисленными сферах человеческой деятельности, новичок убедится в конце концов, что Полинезия нисколько не уступит в смысле интереса и поучительности ни Лондону, ни Парижу.
Лауден Додд, хотя и был новичком на Маркизских островах, но знал почти все суда и всех капитанов в этих водах, так как был старый и опытный торговец, и весь купеческий флот был ему знаком, как свой карман. В других местах, на других островах он был свидетелем начала карьеры, окончившейся здесь, или видел развязку тех событий и приключений, которые начались на Маркизских островах. В числе таких событий, о которых мог сообщить Лауден Додд, между прочим, было и кораблекрушение.
— «Джон Т. Ричардс», как видите, не избежала участи остальных шхун южных островов, Дикинсон подобрал ее близ острова Пальмерстона, — заявил Додд.
— А кто был владельцем этой шхуны?
— Ну, как всегда, «Капсикум и Ко».
Слушатели обменялись между собой улыбками и кивками людей, понимающих, в чем дело. Лауден, кажется, удачно выразил общее настроение следующим замечанием:
— Говорят, это вышло удачное дело. Нет ничего лучше доброй шхуны, бывалого капитана да удачно выбранной подводной скалы.
— Да, дело хорошее, как бы не так! — возразил глазговский голос. — А по-моему, лучше всех дела ведут миссионеры.
— Ну, не говорите! Опиум тоже дело хорошее!
— А то вот еще набег на заповедные острова с жемчужными устрицами, — проговорил третий голос. — Так, примерно на четвертый год запрета, сделал набег на лагуну, да и наутек, прежде чем увидят французы.
— Кароший тело польшой замородка золот, — сказал свое мнение немец.
— И в потерпевших крушение судах тоже может случиться немалая нажива, — заявил Хевенс. — Вспомните того парня из Гонолулу и судно, что выбросило на берег на рифы у Вайкики. Дул крепкий ветер и начал трепать судно о рифы, как только оно их коснулось. Агент Ллойда продал его всего за час. Не успело стемнеть, как судно уже было разметано в щепки, а человек, который его купил, разбогател, бросил дела, а потом выстроил себе дом на Бретанской улице и назвал его именем того судна.
— Да, на потерпевших крушение судах можно иногда нажить хорошие деньги! — проговорил глазговец. — Но не всегда!
— Вообще, — сказал Хевенс, — на всем теперь трудно много нажить, всюду дела чертовски плохи.
— Мне кажется, что это несомненный факт, я лично желал бы узнать секрет, где скрывается действительно богатый человек, прибрать этого человека в свои руки и заставить его во всем сознаться, — говорил господин из Глазго. — Вся беда в том, что здесь, в этих южных морях, никогда не узнаешь такого секрета, это надо искать в Лондоне или Париже.
— Мак-Гиббон, должно быть, вычитал об этом из какого-нибудь дешевого романа, — заметил один из завсегдатаев клуба.
— Из «Авроры Флойд», — отозвался другой.
— А если бы и так? — горячился Мак-Гиббон. — Ведь это верное дело! Почитайте в газетах! Вы ничего не знаете, оттого и зубоскалите. А я вам говорю, что это будет почище страховки, да и честнее.
Резкость последних замечаний побудила Лаудена, человека миролюбивого, вмешаться в разговор.
— Что касается меня, — заявил Лауден Додд, — то я испробовал почти все эти способы обогащения и, как ни странно…
— Как, вы находить золотой замородка? — спросил с интересом немец.
— Нет, я был поочередно всякого рода безумцем, — ответил Лауден, — но по части золотоискательства неповинен. У каждого человека найдется здоровый участок мозга.
— Ну а промышляли вы когда-нибудь опиумом?
— Опиумом? Да, промышлял.
— И что же? Выгодное это дело?
— Да, пожаловаться не могу.
— Вы, быть может, покупали когда-нибудь затонувшие или потерпевшие крушение суда?
— Было и это, покупал! — отвечал Лауден.
— Ну а из этого что у вас вышло? — продолжали его расспрашивать один за другим присутствующие.
— Со мной был совершенно исключительный случай: я купил особого рода погибшее судно и, право, не знаю, могу ли кому посоветовать этот род заработка.
— Разве оно развалилось прежде, чем вы успели чем-либо воспользоваться? — спросил кто-то.
— Нет, скорее развалился я сам! — сказал Лауден Додд. — Голова у меня, видите ли, недостаточно хороша для таких дел.
— Ну а пробовали вы выманивать деньги под угрозой открытия тайны? — осведомился Хевенс.
— Так же просто, как выпить стакан воды.
— Выгодное дело?
— Хм! Я, как видите, несчастливый человек, неудачник, по всей вероятности, но это дело могло бы быть очень выгодным!
— Вы обладали тайной? — спросил глазговец.
— Да, такой громадной, как штат Техас!
— А человек этот был богат?
— Нельзя сказать, чтобы он был второй Гулд, но все же, я полагаю, он мог бы скупить весь этот остров со всем, что на нем есть, если бы захотел!
— В таком случае, за чем же дело стало? Или вы не могли забрать его в руки?
— Не сразу, но в конце концов я согнул его в бараний рог, припер его к стене!
— Так что же?
— А то, что вся моя спекуляция перевернулась вверх дном, все мои расчеты рухнули, и я стал закадычным другом этого человека.
— Эх, черт возьми! Зачем же вы это сделали?
— Вы, вероятно, хотели сказать, что он не мог быть слишком разборчив в данном случае, но, право, вы ошибаетесь, это просто человек с любящим сердцем.
— Когда вы кончите болтать всякий вздор, Лауден, — проговорил Хевенс, — пойдемте ко мне: нас ждет обед.
Додд поднялся и стал прощаться.
За стенами клуба во мраке ревел прибой. В темной чаще кое-где мерцали огоньки. Мимо по двое и по трое проходили островитянки, кокетливо улыбались и снова исчезали во мгле, а в воздухе еще долго держался запах пальмового масла и цветов франжипани.
От клуба до дома Хевенса было рукой подать, но для европейца этот переход показался бы вступлением в какую-то волшебную страну. Если бы такой человек последовал за нашими двумя друзьями в этот дом с просторной верандой, уселся бы вместе с ними в прохладной комнате, где на столе, покрытом скатертью, сверкало вино при ярком свете лампы; если бы он отведал вместе с ними экзотическую пищу: сырую рыбу, плоды хлебного дерева, печеные бананы, жареную свинину, приправленную неподражаемым мити и царем тонкой снеди — салатом из капустной пальмы; если бы он видел и слышал временами фигуры и шаги хорошеньких туземных молодых женщин, то появляющихся в дверях, то исчезающих, казавшихся слишком скромными, чтобы принять их за членов семьи, и слишком гордыми, чтобы принять их за прислугу, — и если бы после того он вновь внезапно перенесся к себе домой, к собственному домашнему очагу, он, наверное, протер бы глаза и сказал бы: «Все это мне приснилось. Я видел во сне, что был где-то в доме, но только в таком доме, который похож на небо».
Они набросились на еду, как люди, порядком проголодавшиеся, и разговор завязался отрывистый, небрежный, как между людьми, которые чувствуют себя утомленными. Вскоре разговор коснулся беседы в клубе.
— Я никогда не слыхал, чтобы вы говорили столько глупостей, как сегодня, Лауден! — заметил между прочим хозяин дома.
— Мне показалось, что в воздухе ужасно пахло порохом, и я говорил, собственно, для того, чтобы говорить что-нибудь. При этом, однако, это были вовсе не глупости!
— Да неужели вы хотите мне сказать, что это правда? — воскликнул Хевенс. — Правда, что вы промышляли опиумом, что вы скупали погибшее судно, что вы шантажировали, и, наконец, человек этот стал вашим другом?
— Каждое слово правда!
— Вы, как я вижу, повидали виды!
— Да, это странная история, если хотите, я, пожалуй, расскажу все, как было!
Далее следует повесть о жизни Лаудена Додда, но не так, как он поведал ее своему другу, а так, как тот впоследствии записал ее.
Рассказ Лаудена
I
Изрядное коммерческое образование
Исходной точкой этой истории был характер моего бедного отца. Никогда еще не было человека лучше и прекраснее его, но и никогда не было, по-моему, более несчастливого человека — несчастливого в своих делах, в своих развлечениях, в выборе места жительства и — нечего делать, надо и об этом сказать, — в своем сыне. Свою карьеру он начал землемером, но вскоре стал землевладельцем, затем часто увлекался всевозможными спекуляциями и имел репутацию красивейшего мужчины в целом штате Маскегон[3]. Люди говорили о нем: «Додд — умная голова», но я, говоря по чести, никогда не верил в его особые способности. Ему, без сомнения, долго везло: усердие же никогда ему не изменяло. Он вел свою повседневную борьбу за приобретение денег с неизменной честностью, словно какой-то мученик. Он рано вставал, наскоро закусывал, возвращался домой весь усталый и измотанный, даже в случае удачи. Он отказывал себе во всяких развлечениях, и, казалось, его натура была чужда им, что временами даже поражало меня. Он вкладывал всю свою удивительную добросовестность и бескорыстие в такие дела и предприятия, которые по своей сути мало чем отличались от грабежа на большой дороге.
Временами я все это видел и понимал, но не говорил ему из боязни разочаровать и огорчить; к тому же сам решительно ничем, кроме искусства, не интересовался и не буду никогда интересоваться. Я того мнения, что главная цель человека — подарить миру какое-нибудь произведение высшей красоты, самому понимать и чувствовать во всем эту вечную красоту и при этом по возможности жить припеваючи. Об этом последнем я, конечно, не упоминал никогда при отце, но, вероятно, он угадал мою сокровенную мысль, которую я одну только и осуществил в своей жизни, — так как постоянно называл мое призвание и мою любовь к искусству «самоублажением», а не делом и не честным трудом.
— Ну а что такое ваша жизнь?! — воскликнул я однажды. — Вы выбиваетесь из сил и отравляете себе каждую минуту, стараясь заработать от других людей деньги, нажить на чем можно. Разве это завидная доля?
Он только горестно вздохнул, что вообще делал часто, и печально покачал головой.
— Ах, Лауден, Лауден, — сказал он, — вы, молодые люди, всегда воображаете себя умнее и смышленее нас, но поверь мне: как ни вертись, что ни придумывай, а человеку в этом мире ничто даром не дается, и потому он постоянно должен работать, чтобы заработать что-нибудь. Он должен быть или честным человеком, или вором, но и так, и этак надо работать!
Толковать или спорить с отцом было совершенно бесполезно, тем более что всякий раз после таких разговоров я испытывал угрызения совести. Я иногда горячился, а он был неизменно кроток и мягок; кроме того, я отстаивал только свою свободу действий, отстаивал то, что мне нравилось; он же стоял только за то, что, по его мнению, было моим благом, моим счастьем в будущем. Несмотря ни на что, он никогда не отчаивался во мне.
— В тебе хорошие задатки, Лауден, кроме того, кровь всегда сказывается. И верно, что из тебя выйдет хороший и честный человек, но мне больно, что ты иногда говоришь такие неразумные вещи, такие глупости! — И при этом он любовно трепал меня по плечу с чисто материнскою лаской, что было как-то особенно трогательно со стороны такого сильного, рослого красавца, каким был мой отец.
Как только я успел получить общее образование, отец тотчас же заставил меня поступить в Маскегонскую Коммерческую Академию. Вы иностранец, и вам трудно будет понять реальность такого учебного заведения. Но уверяю вас, что я говорю вполне серьезно. Такое учебное заведение действительно существовало, быть может, оно и теперь еще существует. Наш штат очень гордился этой академией как чем-то совершенно исключительным, чем-то совершенно во вкусе девятнадцатого века, и я уверен, что отец, сажая меня в вагон, был искренне убежден, что, отправляя меня в это учебное заведение, он ставит меня на прямую дорогу по меньшей мере в президенты.
— Лауден, — говорил он мне, — я предоставляю тебе теперь такой случай, какого не мог бы доставить своему сыну сам Юлий Цезарь, — случай ознакомиться с жизнью, такою, как она есть на самом деле, ранее, чем тебе придется в действительности вступить в эту жизнь. Эта школа может служить превосходною подготовкой к дальнейшей твоей деятельности в жизни. Избегай необдуманных спекуляций, старайся держать себя и вести себя как настоящий джентльмен и, если хочешь принять мой совет, придерживайся надежных, солидных железнодорожных предприятий. Хлебные операции очень заманчивы, я не спорю, но вместе с тем и очень рискованны. Но ты, конечно, можешь смотреть на дело несколько иначе; главное, веди аккуратно свои книги и никогда не рискуй верным, чтобы приобрести нечто умозрительное. Ну а теперь обними меня, мой мальчик, и помни, что ты — единственный мой птенец и что отец твой всегда с напряженным вниманием будет следить за каждым твоим шагом на пути твоей новой карьеры!
Эта высшая коммерческая школа представляла собою прекраснейшее здание с отличным местоположением, чудным парком и лесом, большими высокими валами, превосходным помещением для учащихся, превосходным столом и всеми удобствами, в том числе с телеграфным и телефонным сообщением «со всеми главными центрами мира», как торжественно гласили проспекты, с богатой библиотекой и читальней, где имелись все торговые газеты. Разговоры велись здесь по преимуществу чисто коммерческие, и учащаяся молодежь занималась главным образом тем, что надувала или старалась надуть друг друга во всевозможных мнимых операциях, совершавшихся на мнимые деньги, так называемые «деньги Коммерческой Академии», нечто вроде игральных марок. Так как никто из нас не имел ни одного куля зерна и ни одного доллара наличными деньгами, а главное, занятия в школе состояли в самой азартной биржевой игре, воспроизводимой здесь с поразительной наглядностью, то самая биржевая игра наша обусловливалась и велась сообразно состоянию настоящей биржи и крупных торговых рынков, и мы имели удовольствие испытывать все колебания, повышения и понижения курсов на различные бумаги, как заправские биржевые деятели. Правда, были у нас и часы классных занятий, во время которых нам преподавались двойная и тройная бухгалтерия и другие коммерческие науки, но