Жар-Цвет
Автор Александр Амфитеатров
()
Об этой электронной книге
Культовый роман-энциклопедия потусторонних знаний, эзотерических теорий, метафизики и проявлений инфернального. В мистическом тексте «Жар-Цвет» русского писателя и масона Александра Амфитеатрова, исследователя оккультной традиции, чудным образом переплетаются два мира: вымышленный и реальный, мистический и обыденный. Основные события разворачиваются вокруг странностей любви: любовь мертвой женщины к живым мужчинам, передающаяся по наследству; любовь московского банкира к проклятой балканской княжне, обрученной с таинственным демоном; любовь польского графа к прекрасному призраку, воплощенному в обломках статуи. Главные герои последовательно сходят с ума, а может быть – переживают настоящую встречу со сверхъестественным. Психическое заражение, или воздействие иного мира? На этот вопрос и предстоит ответить читателю, погрузившись в мир легенд, алхимических манускриптов, масонских рукописей и таинственных ритуалов. Есть у этих «выдержанных» как французский коньяк и проверенных временем потусторонних историй бесспорное достоинство, идеологическое. В отличие от «новодельных» мистических романов, неведомая сила с «той» стороны представлена как нечто неодолимое и непостижимое. Это не современная западная модель, где мистика – изнанка мира, зло-в-себе, которое можно прикормить и использовать. Нет, это тончайшая паутина, пронизывающая собой мироздание, еще один каркас вселенной, не менее важный, чем «материальное». У нее свои законы, своя логика, для человека разрушительная. Ее нельзя победить, тем более – нельзя с ней подружиться. Счастье, если герой после встречи с неведомым останется жив. И никогда такие встречи не проходят бесследно. Первая мысль, которая возникает после прочтения последней строки романа «Жар-Цвет»: Великолепно! Оказывается, в России умели писать не только классическую прозу, но и прекрасные развлекательные тексты, уровня триллеров Германа Мелвилла; и почти в то же самое время. Утраченное искусство рассказывать ужасающие истории…
Связано с Жар-Цвет
Похожие электронные книги
Северный крест VI: Северный крест, #6 Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокДвенадцать стульев Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокДневник одного гения Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЛюди и Боги Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПреображение Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокКусочек жизни Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокИнтимный дневник дипломата при дворе Екатерины II Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПоэт ненаступившей эры: Избранное Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокОноре де Бальзак. Его жизнь и литературная деятельность. Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокТретий Рим Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокИнспектор Лосев Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокГения убить недостаточно Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокДикая дивизия Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокАнатолий Мариенгоф: первый денди Страны Советов Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокДева в саду Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПрисядем перед дорогой Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокTrudy: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокНочь, когда мы исчезли Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокОбладать Рейтинг: 3 из 5 звезд3/5В третью стражу. Автономное плавание Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокИ. С.Тургенев. Его жизнь и литературная деятельность. Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокСтефан Цвейг Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЗанавес Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЛюди и праздники. Святцы культуры Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокRossijskij Zhilblaz, Ili Pohozhdenija Knjazja Gavrily Simonovicha Chistjakova: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокМастер и Маргарита Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Apokalipsis nashego vremeni: Russian Language Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокИстория моей грешной жизни (Istorija moej greshnoj zhizni) Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокТайный русский календарь. Главные даты Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПавел I. Окровавленный трон Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценок
«Художественная литература жанра ужасов» для вас
В мире, которого нет Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Резкое похолодание. Зимняя книга Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокДом странных детей: графический роман (Dom strannyh detej: graficheskij roman) Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Полуночные миры Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Котенок по имени Страх Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Пищеблок Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЗов Ктулху. Шепчущий во тьме Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокДом странных детей (кинообложка) (Dom strannyh detej (kinooblozhka)) Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокШепчущий во тьме Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценок
Отзывы о Жар-Цвет
0 оценок0 отзывов
Предварительный просмотр книги
Жар-Цвет - Александр Амфитеатров
28
АННОТАЦИЯ
Культовый роман-энциклопедия потусторонних знаний, эзотерических теорий, метафизики и проявлений инфернального. В мистическом тексте «Жар-Цвет» русского писателя и масона Александра Амфитеатрова, исследователя оккультной традиции, чудным образом переплетаются два мира: вымышленный и реальный, мистический и обыденный.
Основные события разворачиваются вокруг странностей любви: любовь мертвой женщины к живым мужчинам, передающаяся по наследству; любовь московского банкира к проклятой балканской княжне, обрученной с таинственным демоном; любовь польского графа к прекрасному призраку, воплощенному в обломках статуи. Главные герои последовательно сходят с ума, а может быть – переживают настоящую встречу со сверхъестественным. Психическое заражение, или воздействие иного мира? На этот вопрос и предстоит ответить читателю, погрузившись в мир легенд, алхимических манускриптов, масонских рукописей и таинственных ритуалов.
Есть у этих «выдержанных» как французский коньяк и проверенных временем потусторонних историй бесспорное достоинство, идеологическое. В отличие от «новодельных» мистических романов, неведомая сила с «той» стороны представлена как нечто неодолимое и непостижимое. Это не современная западная модель, где мистика – изнанка мира, зло-в-себе, которое можно прикормить и использовать. Нет, это тончайшая паутина, пронизывающая собой мироздание, еще один каркас вселенной, не менее важный, чем «материальное». У нее свои законы, своя логика, для человека разрушительная. Ее нельзя победить, тем более – нельзя с ней подружиться. Счастье, если герой после встречи с неведомым останется жив. И никогда такие встречи не проходят бесследно.
Первая мысль, которая возникает после прочтения последней строки романа «Жар-Цвет»: Великолепно! Оказывается, в России умели писать не только классическую прозу, но и прекрасные развлекательные тексты, уровня триллеров Германа Мелвилла; и почти в то же самое время. Утраченное искусство рассказывать ужасающие истории…
ОБ АВТОРЕ
Александр Валентинович Амфитеатров (1862-1938) родился в Калуге, Россия. Он стал известным журналистом и популярным романистом. В марте 1899 года вместе с журналистом В. М. Дорошевичем на деньги купцов Мамонтова и Морозова создал газету «Россия» (запрещена в 1902-м из-за публикации политической сатиры). В 1902 году был сослан в Сибирь за написание сатирической статьи про императорскую семью «Господа Обмановы». После возвращения из ссылки эмигрировал во Францию в 1905 году.
В 1905 году стал масоном. Был посвящен 16 мая 1905 года в парижскую масонскую ложу «Космос» № 288, находившуюся под эгидой Великой Ложи Франции. В 1905-1916 годах во время эмиграции, издавал журнал «Красное Знамя» (Франция, Италия).
Во время Первой мировой войны Амфитеатров снова вернулся в Россию и в 1916 году стал редактором националистической газеты «Русская воля». В начале 1917 года в административном порядке был выслан из столицы, благодаря Февральской революции не доехал до места назначения и вернулся в Петроград. В конце 1917 года редактировал газету Совета союза казачьих войск «Вольность», в 1917-1918 годах печатал статьи, направленные против большевиков, в газетах «Петроградский Голос», «Петроградское Эхо», «Новые Ведомости». С ликвидацией свободной печати преподавал литературу в Педагогическом институте, в женской гимназии, переводил с итальянского для издательства «Всемирная литература».
23 августа 1921 года покинул Россию в последний раз, бежал с семьей из Петрограда, на лодке добравшись в Финляндию. С ноября 1921 года по весну 1922 года жил в Праге, позднее в Италии. Сотрудничал во многих периодических изданиях русской эмиграции: «Новая русская жизнь» (Гельсингфорс), «Руль» и его приложение «Наш мир» (Берлин), «За Свободу!», «Меч» (Варшава), «Понедельник», «Слово», «Сегодня» (Рига), «Новое Время» (Белград), «Время» (Шанхай), «Возрождение» (Париж).
В 1927 году присоединился к антисоветскому тайному обществу «Братство русской правды» (Brotherhood of Truth), и активно участвовал в его деятельности. Александр Амфитеатров скончался в Леванто, Италия, в 1938 году.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КИММЕРИЙСКАЯ БОЛЕЗНЬ
Однажды Алексей Леонидович Дебрянский получает в наследство живую… покойницу. И с этого дня обычная жизнь его разительно меняется…
ГЛАВА 1
Несмотря на жаркое утро, на эспланаде островного города Корфу было людно: с почтовыми пароходами пришли новые газеты с обоих берегов – из Италии и из Греции, и корфиоты поспешили в кафе: узнавать на полудармовщинку, что случилось за прошедшие три дня по ту сторону лазурного моря, отрезавшего от остального мира их красивый островок.
В Cafe d'Esplanade, под портиками, затененными парусиновым навесом, сидели за разными столиками, но оба с газетами в руках и оба пили пресловутую местную «зензибирру» (имбирное вино) два господина, не знакомые между собою. Оба были иностранцы. Обоих проходящие корфиоты осматривали с немалым любопытством. В особенности привлекал внимание младший из двух – огромный, широкоплечий блондин, с пышными волнами волос, зачесанных назад, без пробора, над красивым открытым лицом, с которого несколько застенчиво смотрели добрые, серо-голубые глаза. Несмотря на длинную золотистую бороду английской стрижки, молодца этого даже по первому взгляду нельзя, принять ни за англичанина, ни за немца; сразу бросался в глаза мягкий и расплывчатый славянский тип. И действительно, гигант был русский, из Москвы, по имени, отчеству и фамилии – Алексей Леонидович Дебрянский. Другой иностранец, темно-русый, почти брюнет, в одних усах, без бороды, был пониже ростом и жиже сложением, зато брал верх смелою свободою и изяществом осанки, чего москвичу недоставало. Загорелое, значительно помятое жизнью и уже не очень молодое лицо – скорее эффектное, чем красивое – оживлялось быстрыми карими глазами, умными и проницательными на редкость; видно было, что обладатель их – тертый калач, бывалый и на возу, и под возом, и мало чем на белом свете можно его смутить и удивить, а испугать – лучше и не берись.
Дебрянский вычитывал «Figaro». Другой иностранец, изредка вскидывая на него глазами, пробегал «Le Temps»…
– Простите… кажется, мы соотечественники? – обратился он к Дебрянскому по-русски, когда тот оставил газету и сам тоже отложил в сторону свой журнал.
– Да, я русский… – сказал Алексей Леонидович, застигнутый врасплох русскою речью, которой он не слыхал уже около месяца. – Но почему же вы догадались?
– А вы с таким вниманием вчитывались в корреспонденцию из России…
Дебрянский прикинул на глазомер расстояние до незнакомца:
– Однако, у вас замечательное зрение.
– Да, недурное… А потом, вы сняли шляпу, чего европеец в кафе не сделает. А в шляпе я прочел: «Лемерсье» – следовательно, вы из Москвы. Да и во всей вашей фигуре есть что-то московское, и путешествуете вы, надо полагать, недавно… Вероятно, вы здесь в научной командировке?
Дебрянский засмеялся:
– Вы очень наблюдательны, однако ошиблись: я не ученый…
– Гм, кто же вы в таком случае? На газетного корреспондента не похожи, да и зачем русскому корреспонденту сидеть в Корфу… по крайней мере, уже недели две, судя по фамильярности, с которой здесь, в кафе, вам служат? Больным вы не смотрите. В легких у вас, надо полагать, все благополучно: быка сломаете; следовательно, климатическая станция Корфу вам не нужна. Если вы коммивояжер, зачем же вы не носите зеленого галстука, красно-желтых перчаток, булавки с брильянтом в ноготь величиной и трости с набалдашником из слоновой кости, выточенной в Амура и Психею, Венеру и Марса или просто в голую женщину? Остается предположить, что вы – так себе – скитающийся богатый форестьер, principe russo (Итал. Русский князь), –. как говорится в Неаполе… Но таким и место в Неаполе, в Риме, в Венеции, на Ривьере: эта публика путешествует по Бедекеру. А на Корфу… что тут делать principe russo? Ни достопримечательностей, ни гидов, ни нищих… одна природа…
– Зато она-то тут уж как хороша! – заметил Дебрянский; небрежная и веселая речь незнакомца начинала его интересовать.
– Хороша-с… Но ведь вы не художник?
– Нет.
– Я и не сомневался: у художников взгляд иной… вы не умеете сразу осмотреть человека… Это только трем профессиям дано: художникам, портным и гробовщикам… пожалуй, прибавлю сюда еще английских спортсменов-боксеров… впрочем, я их тоже включаю в разряд художников. А из художников… знаете ли: о нас, русских пущена по свету молва, будто мы как-то особенно любим и необыкновенно тонко понимаем природу, – только это неправда. Я никогда не видал, чтобы русский турист самостоятельно искал природу: он довольствуется тою, которою, по казенному расписанию, угощают его путеводители. А кто не ищет, тот и не любит. Помилуйте! Хороша наша любовь к природе, когда у нас никак не могут привиться общества путешественников, альпинистов, парусного, гребного, лыжного спорта… Только картами и живут. Нет карт – и клуб умирает. И описывают у нас природу скверно… вычурно, облизанно… сразу видно, что дорожат не тем, что описывают, а сами собою в природе: вот, мол, какой я наблюдательный, как глубоко и тонко я проникаю, и какой у меня блестящий слог… И врут много: у Алексея Толстого зелень рощ сквозила, а труба пастушья поутру еще не пела, трава едва всходила, а папоротник уже в завитках… Выдуманные, кабинетные описания… Купер когда-то природу хорошо описывал, ну, и у нас с тех пор народились и не переводятся Куперы… Русская природа оригинальна, но когда и кто ее оригинально выразил? Остатки сантиментализма, обломки от Руссо. Подражатели все… Пушкин умел – так это когда было! Да и короток он, скуп словами был, Пушкин. Я из русских описателей природы одного Сергея Аксакова люблю. Так ведь опять-таки – дьявольски давняя штука его природа. Теперь уже лет пятьдесят нет такой и в помине. А после – все больше хороший слог. Я и Тургенева не исключаю. Вы вот изволили сделать протестующий жест – ведь вы просто Тургенева хотели мне напомнить, не правда ли?
– Да.
– Человек никогда не любит и не изображает хорошо того, чего у него много. Самый русский писатель, Достоевский, мимо русской природы, будто мимо пустого места прошел. Природой мы сыты по горло, – ergo (Лат. Следовательно), до нее не жадны.
А насчет культуры у нас слабо – мы к ней и присасываемся за границей. Париж, Лондон, Вена – это так, там русские муравейником кишат. Но встретить русского в горах, на пустынном берегу, в трущобе – чудо. Англичанин сперва излазит собственными ногами всю Швейцарию, все Апеннины, а потом уже попадет в Монте-Карло. А россиянин – чуть перевалил за рубеж – у него уже и застучало в виски: Монте-Карло, Монте-Карло, Монте-Карло…
– Ну какая же культура в Монте-Карло?
– Да та самая, единственно к которой россиянин питает доверие и благоговение: квинтэссенция буржуазной религии – золото, кровь, девки… Читали, может быть, был такой старинный роман Арсена Гуссе? «Полны руки золота, роз и крови»… Вот вам Монте-Карло. Пускай – земной рай, да ангелы там с рожками и хвостиками… Одни англичане умеют там хоть сколько-нибудь прилично себя держать и характер сохранять, не слишком легко рядятся в дураки. На остальных жаль смотреть.
– Вы, кажется, очень любите англичан?
– Люблю: солидная нация, единственная разумная: есть умнее, но разумнее – ни одной; англичанин – настоящий – homo sapiens, понявший свое зоологическое значение на земле… Однако – кстати об англичанах: мы с вами ведем себя как настоящие русские. И о природе поговорили, и Тургенева успели обругать, и некоторые избранные черты национального характера в два слова обсудили, а – кто мы такие, оба друг про друга не знаем. Позвольте кончить тем, чем англичанин начал бы, то есть – представиться… Граф Валерий Гичовский…
Дебрянский назвал себя и с большим любопытством уставил на графа большие глаза свои. Оказывалось, что эффектная наружность интересного господина не обманывала ожиданий, которые невольно подавала, но вполне соответствовала громкой и странной репутации, широко окружавшей его имя. Так вот каков был он, граф Валерий Гичовский, знаменитый путешественник и светский человек, искатель приключений, полуученый, полумистик, для одних – мудрец, для других – опасный фантазер, сомнительный авантюрист-бродяга?!
Дебрянский – хоть и не крупный, но все-таки московский финансист и делец банковский – помнил имя Гичовского не только по молве и газетам. Лет пятнадцать тому назад братья Гичовские выиграли у казны процесс о миллионном наследстве, по боковой линии, чуть еще не от Понятовских, – процесс, тянувшийся через несколько поколений. Одного из Гичовских – Викентия – Дебрянский даже лично знал немножко, по Москве: он стоял во главе нескольких промышленных предприятий, затеянных на широкую ногу, при участии преимущественно иностранных капиталов; слыл большим дельцом и крупным биржевым игроком – холодным, выдержанным, с твердым расчетом на небольшую, но верную прибыль, с капиталом, который прибывал, как вешняя вода, и обещал вырасти в большие миллионы. О графе Валерии – том, который сейчас сидел с Дебрянским, – держалась твердая молва, что он свою долю наследства давно уже спустил во всевозможных фантастических предприятиях и авантюрах и теперь гол как сокол, живет на средства неопределенные и в способах добывания их не весьма разборчив.
– А вы, граф, ведь это вы, если не ошибаюсь, несколько лет тому назад предпринимали путешествие в Судан?..
– Да. Я не знаю, чего ради так шумно огласили это путешествие. Оно было ничуть не замечательно. Я сделал таких десятки. Нет страны, доступной европейцу, где бы не побывала моя нога. Земля ужасно мала. Пора выдумать какие-нибудь дополнения к ней – иначе очень скоро людям станет тесно и мрачно, как в тюрьме. Гамлет прав! Весь мир тюрьма, и родина – самое скучное в ней отделение.
Дебрянский засмеялся:
– Дополнение к земле?.. Однако!
Гичовский устремил прямо в лицо ему пристальный взгляд проницательных коричневых глаз.
– Почему нет? Делают же пристройки к тесным домам, и у растущих городов развиваются предместья и пригороды.
– А вы – что же? Предпланетье, что ли, желаете учредить?
– Назвать успеем, лишь бы было, что назвать… Места в небе много… вон какой простор…
– Ага, вы говорите о воздухоплавании!
– Да, человеку пора иметь крылья.
– Может быть, и сами занимаетесь этим вопросом?
– Занимаюсь, да. Но не делайте беспокойных глаз. Воздухоплавательной машины я не изобретаю. Следовательно, не полезу тотчас в свой карман за планами и чертежами, а потом в ваш за пособием.
– Помилуйте, граф, я и не думал… – сконфузился Дебрянский, потому что у него действительно мелькнула было мысль в этом роде. Гичовский засмеялся:
– Не думали – тем лучше… Я, батюшка, сам стреляный воробей, – сказал он серьезно. – Сколько денег я передавал на аэропланы, дирижабли и баллоны с рулем разным господам, заявлявшим свою кандидатуру в птицы небесные, это и сосчитать страшно. Теперь – баста. Впрочем, нечего больше и давать… Вы – москвич. Значит, от вас излишне скрывать, что денежно я – человек конченый…
– Я не совсем понимаю ваш скептицизм к современным изобретениям воздухоплавания, – сказал Дебрянский, заминая веселое признание графа. – Кажется, оно делает такие быстрые успехи…
– О, да! Только условны они ужасно, успехи эти. Законов нет. Голая эмпирика. Все случаи и забегание вперед. И аэропланы, и баллоны, покорные рулю, и лодки-птицы – все это будет со временем играть роль в воздухоплавании… вот как теперь в морском деле играют роль разные системы пароходов. Но – чтобы проплыть по воде в снаряде, надо было человеку убедиться, что он сам может держаться на воде телом. Я уверен, что от появления человека на земле до построения первой байдары прошло гораздо больше, веков, чем от спуска этой байдары – до наших мониторов. Даже церковная хронология и та считает от начала человечества до постройки первого корабля две с половиною тысячи лет. Во всех мифологиях первое построение, то есть открытие корабля, связано с потопами, великими наводнениями. Следовательно, чтобы человек выучился плавать, не он в воду пошел, а вода за ним пришла. Но мы избаловались успехами культуры – и с воздухоплаванием слишком нервничаем – и спешим. Мы очень самоуверенны. Наша наука так огромна и сильна, что это понятно и извинительно. Однако она не всемогуща – уже потому, что она, так сказать, ретроспективна. Для того, чтобы лететь, мы плохо знаем и самих себя и среду, которая манит нас в нее подняться. Воздух не идет за нами, как когда-то пришла вода. Физические законы до сих пор устанавливались с преобладающим расчетом на применение их к земле и, естественно, к земле нас и тянут, а не в высь воздушную. Все еще ньютоново яблоко жуем. А оно не вверх, а вниз упало. А теперь падать-то надо уже не вниз, а вверх.
– Видите ли, – продолжал он, помолчав, – закон можно установить только анализом проявляющих его фактов. Это – азбучное правило, которое, однако, часто забывается. В науке еще много бюрократизма: все норовят факты подгонять под априорные законы, благо их много, а фактов мало… Знаете, как Крукс, когда совсем ошалел от спиритических фокусов, в которых погубил он свой научный талант и огромную европейскую репутацию? Ему говорят: доказанных фактов нет. А он твердит: тем хуже для фактов. Да, законов много, а фактов мало.
– Мало? – изумился Дебрянский.
– Разумеется, мало. Возьмите тот же воздухоплавательный вопрос. Его решают совершенно априорною логикою: человеку хочется полететь; так как птицы, летучие мыши и насекомые летают при помощи крыльев, а у человека крыльев нет, то надо выдумать для него снаряд, заменяющий крылья… Или: человеку хочется полететь; так как держаться на воздухе могут только те тела, которые легче воздуха, то надо привязывать человека к подобному легковесному телу столь большого объема, чтобы в его громаде потерялась тяжесть малообъемного человеческого тела. Все это и верно, и неверно. Верно потому, что и снаряд такой возможен, и воздушные шары летают, то есть держатся в небесах с грехом пополам, уже сто с лишком лет. А неверно потому, что полет снаряда или воздушного шара есть только полет снаряда или воздушного шара, но совсем не полет человека. Если человеку суждено полететь, он полетит сам, без всякого снаряда. Сам полетит, как сам плавает.
– Вот тебе раз! Как же это? – расхохотался Дебрянский.
Граф задумчиво смотрел вдаль.
– Я представлю вам доисторическую картину. Дикарь видит в первый раз большую реку. Раньше он видел только лесные ручьи, которые легко переходил, не замочив ног выше колена. Он видит: пред ним вода, но не может дать себе отчета ни в ее силе, ни в ее глубине. Предполагая, что это ручей, только более широкий, он входит в воду. Она покрывает постепенно его колена, бедра, грудь, шею, подбородок… Если погружение идет последовательно, то есть – уж позвольте злоупотребить термином – научно, то очень может быть, дикарь струсит, решит, что дальнейшая глубина «не подведомственна законам здравого смысла», и вернется на берег. Тогда он будет только знать, что вода глубока, что входить в нее человек может, но лишь до тех пор, пока она не заливает ему рот, нос, уши. Словом, будет знать закон о зловредности воды: она – враг, с нею надо обходиться очень осторожно, иначе – гибель. Ну, и конечно, primus deos fecit timor: (Лат. Первых богов создал страх) обожествить ее при этом удобном случае как грозного и не преодолимого бога. Реки не одних первобытных дикарей смущали. Римляне культурным народом были, когда, двинувшись к северу Италии, наткнулись на По – и страшно им озадачились: что за речища такая? А велика ли штука? По?.. Но вот дикарь погружался-погружался последовательно, научно – и вдруг совсем непоследовательно и ненаучно сорвался в глубокую колдобину. Дна под ногами нет, над головою этот ужасный враг – вода. Нахлебался ее и ртом и носом. Однако вместо того, чтобы потонуть, дикарь взял да и выплыл. Как? Он, разумеется, сам не понял: чудо. Но он начинает припоминать: позвольте, что я тогда делал? Я болтал руками и ногами – и вода стала меня держать. Стало быть, если болтать руками и ногами, вода человека держит. Вот – дикарь опытом достигает возможности плавания, а в будущем – и его законов.
Алексей Леонидович от души расхохотался.
– По вашей теории, – сказал он, – выходит так: для открытия законов воздухоплаванья надо, чтобы кто-нибудь свалился с колокольни и вместо того, чтобы разбиться вдребезги, – полететь…
– Да… в этом роде… чтобы это случилось ненамеренно, а исследовано было внимательно и беспристрастно, – уже совсем серьезно сказал граф.
– Ну, знаете, это, извините меня, из анекдота о скептическом семинаристе, который чуда не признавал.
– Я не знаю, не помню.
– Спрашивает его архиерей на экзамене: вообрази мне из жизни пример чуда. Задумался, молчит. – Ну; если бы, скажем, ты свалился с соборной колокольни и остался цел, это что будет? – Случай, ваше преосвященство. – Гм… Случай… Ну, а если бы и во второй раз? – Счастье, ваше преосвященство. – Гм… счастье… экой ты, братец… Ну, вообрази совершенно невообразимое: вдруг бы повезло тебе этак же благополучно свалиться и в третий раз? Как бы ты сие понял? – Привычка, ваше преосвященство!..
– Что же? Ответ в своем роде философский, – улыбнулся граф. – Чудо, обращаемое в прикладную привычку, – в этом вся суть и цель естественных наук.
Дебрянский продолжал хохотать.
– Вряд ли вы найдете много охотников на подобные опыты…
Граф пожал плечами.
– Я видел летающих людей, – возразил он.
– Вот как… Где же вам так повезло? Впрочем, что же я спрашиваю? Разумеется, в Индии?
– Почему?
– Да как-то всегда и все подобные чудеса совершаются в Индии… это принято… это хороший тон сверхъестественного…
– Нет, – сказал граф, – это было не в Индии, а на одном из маленьких островов вот этого самого Ионического моря, которое нас окружает. Я видел, как один матрос, грек, поругавшись с товарищем-рыбаком, в слепом озлоблении прыгнул с ножом в руках к нему в лодку с борта парохода – и не разбился и не упал в море, а спустился плавно, точно на парашюте. Этого матроса убили бы, если бы я не заступился, потому что его приняли за колдуна. Потом видел я немца-гимнаста: он прыгал необычайно высоко и на большие пространства и при этом как бы немножко парил в воздухе. Я расспрашивал его: как он это делает? Он не умел объяснить. Я расспрашивал его: что он при этом чувствует? Сильное нервное возбуждение, чрезвычайно приятное, доходящее до самозабвенного экстаза… Я очень жалею, что недостаточно знаю, чтобы в объяснение этим фактам построить научную гипотезу. Но я видел и твердо уверился в одном: бессознательно, экстатически некоторые люди если не летают, то подлетывают, парят – следовательно, вопрос о воздухоплавании без снаряда сводится лишь к тому, чтобы бес сознательное превратить в сознательное, экстаз превратить в управляемый феномен воли, открыть его законы и, овладев ими, подчинить себе, обратить производство феноменов в теоретическое постоянство и прикладную силу, работающую по востребованию.
– Если вы обратите ваше внимание на легенды о воздухоплавании, – продолжал он с задумчивостью, – то вы увидите, что все их историческое и доисторическое накопление сводится к четырем категориям. Первая – полет при помощи снаряда: золотая стрела скифа Абариса, крылья Дедала, Фаэтон в колеснице Солнца, Симон-Маг, русские и восточные сказки о коврах-самолетах, заводных конях и т. п. Вторая – волшебный полет при помощи злых духов или добрых: быстрые перемещения гомеровских героев дружественными им богами, Фауст и Мефистофель на бочке ауэрбахова погреба, новгородский угодник Иоанн, которого черт, запертый в рукомойнике, вынужден был возить к обедне в Иерусалим, кузнец Вакула, полеты на шабаш и так далее. Сюда же относятся рассказы XVII века о бесноватых и порченых, которые летали против своей воли, по приказам колдунов или самого сатаны; того же характера современные медиумические легенды и чудотворные россказни теософов, хотя бы, скажем, Блаватской о разных там магатмах индийских. Эта категория нашему обсуждению не подлежит, так как она наголо спиритуалистическая и нам не может сказать ничего. Говоря языком материалистическим, мы здесь всецело в области раздвоения личности экстазами воображения. Тут речь идет не о физическом передвижении, но о множественности сознаний, таящихся в человеке, не о механике перемещения, но о двойном видении и обостренном чувствовании, об извращении психической энергии, об анормальной способности мысли торжествовать над пространством, доходя даже до физических самообманов «второго зрения». Третью категорию мы тоже оставим в сторону, так как она, наоборот, чисто натуралистическая: заключает в себе памятки о вымерших чудовищных птицах и ящерах: драконы, птица-Рок, грифы, орлы и прочие благодетели сказочных героев, по существу лишенные непосредственного демонического оттенка и зараженные им только по соседству с предыдущею категорией. И, наконец, последняя, четвертая категория – самая для меня интересная: полет силою экстаза. Вы отчасти правы, что давеча помянули Индию. Чудо поднятия и парения в воздухе усилием восторженного экстаза – udwega priti (Санскр. Левитация) – считается там вполне возможным, а древняя литература Индии даже предполагает степень аскетического совершенства – indhi – когда такое чудо становится для человека хроническим. Аскет, находящийся в состоянии indhi, поднимается на воздух с такой же простотою и с таким же малым усилием воли, как обыкновенный человек прыгает. Буддийские летописи присваивают эту способность не только самому Гаутаме, но и некоторым предкам его, например, Магу Саммате. Это – третье искушение Христа дьяволом в пустыне: «И поставил его на крыле храма и сказал Ему: если ты сын Божий, бросься отсюда вниз: Ангелам Своим заповедает сохранить Тебя; и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею». Аполлоний Тианский в романе Филострата видел, как индийские брахманы поднимались в воздух на два и на три локтя, чтобы вознести молитву к Солнцу. То же самое чудо рассказывает Лукиан о каком-то фокуснике-гиперборейце, который для того, чтобы летать по воздуху, даже и сапог не снимал. Приписывают способность парения и неоплатонику Ямвлиху, хотя он ее в себе отрицал. В христианстве – католический мир полон подобными сказаниями на всем своем пятнадцативековом протяжении. Св. Эдмунд Кентерберийский, Св. Дунстан, Св. Филипп Нери, Св. Игнатий Лойола, Св. Доминик, Св. Тереза и множество других святых отмечены в житиях своих редкостным даром отрываться от земли силою молитвенного экстаза. Дон Кальмет – уже в XVII веке – знал монаха и монахиню, подверженных парению в воздухе даже против своей воли, как скоро они вдохновлялись молитвою или видом священного изображения. У нас в России то же самое рас сказывают о Серафиме Саровском…
– Да, – возразил Дебрянский, но заметьте, граф: все это – в монастырях, между монахами и монахинями… Все – религиозная легенда… Где же научное наблюдение?
Гичовский пожал плечами:
– Кто же дерзнет говорить о наблюдении? Конечно, никакого… «Я видел» – не наблюдение. Любопытна древность и общность этих анекдотов. А то условие, что в монастырях, между монахами и монахинями, я принимаю не во вражду, но скорее как благоприятное. Канаты делаются на канатных фабриках. Экстазы – на фабриках экстаза. Тот результат, что хронический экстаз одинаково настроенного коллектива должен время от времени вырабатывать острую единицу личности, необычайно сильной и чуткой в экстатических проявлениях, кажется мне не только возможным и вероятным, но – логически – даже необходимым: это – местный и быстрый лизис общего и длящегося кризиса… только и всего!..
Он задумался.
– Вы, конечно, имеете понятие о графе де Местре, авторе «Петербургских вечеров»? Он сообщает об одном молодом человеке, что тому так часто казалось, будто он летает или готов, способен лететь, что он даже начал сомневаться в законе тяготения – действительно ли так строго подчинен ему человеческий организм?.. Самый экстатический художник Возрождения Бенвенуто Челлини, когда губернатор цитадели Сан-Анджело спросил его, может ли он летать, ответил с совершенно твердым убеждением: «Дай мне пару крыльев из вощеной холстины, и я, подобно летучей мыши, пролечу до Праги». Религиозный экстаз заметнее всех других потому, что он еще разрабатывается и покровительственно культивируется, тогда как другие виды экстаза, проявляются лишь короткими вспышками, а если затягиваются, то мы уже пугаемся их, считаем их аномалиями, недугами. Некоторые экстазы в Европе до того вылиняли,