Someone's Past Life: A Collection of Short Stories (Russian Edition)
Автор Simon Kaminski и Andrei Rabodzeenko
()
Об этой электронной книге
Человек — это только его память. И герои Каминского многократно подтверждают эту мысль. Так возникают почва и воздух его новелл. Так складываются сюжеты. На первый взгляд, обычные: происходит ли действие в украинском городке, американской глубинке, шумной столице. «Обычность» обманчива. В самих коллизиях этой прозы таится споко
Simon Kaminski
Simon Kaminski born in Ukraine, he now lives in Chicago. His stories, essays, and articles have appeared in periodicals, compilations, and anthologies in Russia, Ukraine, the U.S., Canada, Israel, Germany, Denmark, Latvia, Finland, and Belarus. Kaminski is an author of the books: "Orlyonok on the American Lawn", "Three is a Party" (together with Vladimir Khohklev and Andrei Rabodzeenko) and "Thirty Minutes to Downtown Chicago", published in the U.S., Israel, and Russia. Семён Каминский - прозаик, редактор, издатель. Родился в 1954 году в городе Днепропетровске. Живёт в Чикаго. Публикуется в литературных изданиях в США, России, Украине, Канаде, Израиле, Германии, Финляндии, Белоруссии, Латвии, Дании. Рассказы и очерки переведены на английский, французский и финский языки. Автор книг: "Орлёнок на американском газоне", "На троих", "30 минут до центра Чикаго", "Учебное пособие по строительству замков из песка".
Связано с Someone's Past Life
Похожие электронные книги
Медная шкатулка (сборник) Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЯ хочу домой Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокРодина моя, Автозавод: Рассказы Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Проснись в Никогда Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокНе буди во мне кактус Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокНе жизнь, а сказка Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПеревозбуждение примитивной личности Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокМультики Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокДети Галактики или Чепуха на постном масле Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЧужие дети: или Открытая книга для президента и истории Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Глаза хаски Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокТоска по окраинам Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокТемное дитя Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокОппенгеймер. История создателя ядерной бомбы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокРыбы молчат по-испански Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВ остальное время Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЛюбить и мечтать Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокМоё настоящее имя. Истории с биографией Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокНо человека человек Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВарта. Та, кто задает вопросы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПожилые записки Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЗадержи дыхание: и другие рассказы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокПять историй любви Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокРасскажи мне о море Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокЭмиграция, тень у огня Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокТараканы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокОсенняя сказка Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВечера на хуторе близ Диканьки. Миргород. Петербургские повести Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокСовдетство Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокСчастье среди лаванды. О сбывшихся мечтах, пылких садовниках и баночках с женским восторгом Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценок
«Беллетристика» для вас
Преступление и наказание: Роман (Golden Deer Classics) Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВирусократия Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Маленькие женщины Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВесь Бабель в одном томе Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВесь Пушкин в одной книге Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокМастер и Маргарита Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Azazel': Russian Language Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Большие надежды. Сборник (Bol'shie nadezhdy. Sbornik) Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокМышь Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Мысли мудрых людей на каждый день Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокВесь Чехов Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокБратья Карамазовы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокБратья Карамазовы Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокZapiski iz Mjortvogo doma Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Podrostok Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Proshhanie s illjuzijami: Russian Language Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Атлас. Личная библиотека Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокКапитал Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокМы Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Учение Джуал Кхула: Новая Эзотерическая Астрология, том 1 Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокГерой нашего времени (Geroj nashego vremeni) Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокАзбука (Azbuka) Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокСборник рассказов Рейтинг: 5 из 5 звезд5/5Эпос о Гильгамеше Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокIdiot Рейтинг: 4 из 5 звезд4/5Спиритический сеанс Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценокКак научиться писать стихи Рейтинг: 0 из 5 звезд0 оценок
Отзывы о Someone's Past Life
0 оценок0 отзывов
Предварительный просмотр книги
Someone's Past Life - Simon Kaminski
Семён Каминский
Чья-то прошлая жизнь
Сборник рассказов
Иллюстрации Андрея Рабодзеенко
Copyright ©2019 by Simon Kaminski
Copyright ©2019 by Andrei Rabodzeenko
All rights reserved. No part of this book may be reproduced or transmitted in any form or by any means, electronic or mechanical, including photocopying, recording, or by an information storage and retrieval system without permission in writing from the publisher.
ISBN: 978-1-7337824-5-6
Library of Congress Control Number: 2019948774
Edited by Olga Novikova
Illustrations by Andrei Rabodzeenko
Book and cover design by Mykhail Kondratenko
Untitled-1Published by Bagriy & Company
Chicago, Illinois, USA
www.bagriycompany.com
0Заноза
Хотя мне ещё не очень много лет, иногда, вспоминая какое-то событие или место, я вдруг с удивлением и некоторым смятением понимаю, что некоторых из тех, кто был со мной там, уже нет в живых… А те, кто есть, — где они? Где те, кто делил, играя «в ножичка», очерченный кругом кусочек грязной земли старого двора? Ел восхитительную, коричневую, со светлыми выпуклостями орехов трубочку мороженого, купленную в «стекляшке» на углу за целых 28 копеек? Дышал рядом в невыносимо потной тесноте июльского трамвая по дороге в провинциальный Дворец культуры, куда «Поющие гитары» привезли на один вечер рок-оперу «Орфей и Эвридика»?
Я не знаю. Попытки описать что-то такое (живущее теперь только в моей голове) жене, детям, новым друзьям — совершенно бессмысленны. Им просто становится скучно. И я вполне понимаю почему: нет у меня таких слов, чтобы описать воспоминание, имеющее некий чёткий смысл для меня, но для всех остальных — совсем незначительное. Неброское. Неяркое. Банальное…
Как передать, например, тягучий сонный летний мир морской слободки старого приморского городка, куда родители много раз привозили нас на лето? Мир, в котором остался запах высохшей морской травы, набитой в хрустящие матрасы. Вкус манной каши с большим куском сливочного масла — это мама подала нам завтрак в круглой беседке, сбитой из деревянных планочек во дворе дома, где мы остановились. Длинный огород, выходящий прямо к морю. Большущий паук с крестом на спине, в паутине, под потолком этой беседки (раньше никогда не приходилось видеть такого!). И тяжёлое солнце, долгими июльскими днями настойчиво давящее курортников к горячему мелкому пляжному песку…
А потом, уже в другой, более поздний приезд: босые, крепко загоревшие ноги и лёгонькие светлые волосы абсолютно недоступной девчонки — соседки наших хозяев. Наверно, ровесница… Совершенно немыслимо даже заговорить с ней. Даже подумать о том, чтобы заговорить с ней…
И как передашь тревожное ощущение своих четырнадцати лет?
Каждое пляжное утро отдыхающие начинали с ритуала сооружения личного шалаша. Все приходили со связкой четырёх аккуратно обструганных палок, которые вбивались в песок, и на них старательно привязывался тент из полосатых простыней. Не помню, возможно, родители послали меня к Лёшкиному шалашу одолжить на пару минут нужный камень для забивания палок? Или Лёшка подошёл посмотреть, как мы с отцом играем под нашим тентом в шахматы на старой, немного примятой картонной доске? А может, наш бадминтонный воланчик упал на их подстилку? Помню только, что, познакомившись, мы сразу и накрепко прилипли друг к другу, счастливые оттого, что здесь наконец-то нашёлся человек, с которым будет совсем не скучно делить размеренное летопровождение. Оказалось, что у нас похоже всё: возраст, любимые Стругацкие и Рэй Брэдбери, преподавательские профессии родителей, небольшие квартиры в центре больших соседних промышленных городов, количество братьев и сестёр.
А улыбка у него была такая: вроде бы человек долго-долго ждал чего-то, почти не надеялся найти и вдруг нашёл… и улыбнулся.
Как здорово теперь было вместе часами болтаться в мелкой, совершенно спокойной и почти не отличимой от температуры тела морской водичке! А вечером в десятый раз смотреть в душном местном клубе «300 спартанцев» и «Парижские тайны». И секретно обсуждать ту самую соседскую девчонку, к которой никому из нас никак не подойти…
Впрочем, с девчонкой всё решилось просто. Во время нашего вечернего променада по морской слободке один из знакомых «пляжных» мальчишек вдруг подвёл её к нам со словами: «Это — Ирка, она тут хотела с вами познакомиться». Ирка оказалась приветливой простушкой, много и безостановочно тарахтела, и стало понятно, что нам с ней совсем неинтересно.
Однажды Лёшка сильно занозил на пляже ногу — видно, на какую-то щепку наступил. Он долго и тщательно вытаскивал непослушную занозу из ноги, потом сообщил, что срочно идёт домой — обработать ранку. А в ответ на мои умненькие ироничные замечания по этому поводу заявил:
— Отец Маяковского, между прочим, умер оттого, что укололся булавкой, сшивая бумаги… А был крепким человеком, лесником, ходил на медведя в одиночку… Понял?
…Потом мы уезжали домой — в наши разные города, и ещё одно детское летнее знакомство грустно подходило к концу. Мы решили, как это обычно бывает, обменяться адресами и стали записывать их друг другу на клочках какой-то бумаги. Я очень стеснялся своей фамилии, однозначно и бесповоротно открывающей мою принадлежность к «некоренной» национальности. К той самой, которой вроде бы и не существовало в нашей большой советской стране. Но делать было нечего, и я, с чувством падения в пропасть, отдал ему свою бумажку… О, счастье! Совершенно ненашенское окончание «штейн» моей злополучной фамилии вполне соответствовало его «ман»… Похоже, мы были одного поля ягодки!
Мне лет пять. Я гуляю с бабушкой по улице Ленина, недалеко от старого трёхэтажного дома, где мы тогда жили. Проезжают редкие машины (и это одна из ближайших к центру улиц большого города — сейчас на этом месте просто постоянный затор). Медленно плетётся вверх по улице телега старьёвщика. Старенькая лошадь тянет, старается, периодически оставляет на дороге пахучие кучки — метит свой нелёгкий путь. Старьёвщик — лето, а он в телогрейке — придерживает на коленях вожжи и хитровато посматривает по сторонам. Во рту у него белая свистулька от воздушного шарика, время от времени она издаёт зудящий пронзительный звук.
Толстенные дубы вдоль тротуаров, незаасфальтированные круги серой земли вокруг каждого дерева. Мне всё интересно, и я подолгу разглядываю гигантские корни, уходящие в землю. Мне легко это делать не наклоняясь, потому что я маленький, земля ко мне близко.
Из-под арки дома выскакивают несколько мальчишек постарше — наши соседи по двору. Чумазые, воюют, чем-то бросаются. Баба Люба недовольно поглядывает на них.
— Почему они такие грязные? — спрашиваю я.
— Русские дети… — она поджимает губы.
Я не понимаю её ответа и, поразмыслив, через какое-то время спрашиваю:
— Это… как?
— Русские, — повторяет баба Люба. Видимо, мне всё уже должно быть ясно, но я по-прежнему не понимаю, что она хочет этим сказать.
— А мы кто?
— А мы — евреи.
Я больше ничего не спрашиваю.
Мне уже не до вопросов и не до этих мальчишек.
Я потрясён.
Осенью меня, «домашнего мальчика», почему-то решают «устроить» в детсад. Я покорно иду туда с мамой. Прихожая, одинаковые шкафчики, на дверцах которых намалёваны небольшие цветные картинки. «Этот шкафчик с арбузом — твой», — как-то чересчур радостно и настойчиво говорят мне, и уже сразу хочется домой. Это желание ещё больше усиливается от ненавистного мне запаха и вкуса сладких макарон с молоком.
После трёх дней посещения этого заведения бабушка и мама застают меня дома, бегающим и прыгающим по дивану с громкой задорной присказкой, смысла которой я не понимаю, но которая нравится мне незнакомым жужжащим словцом:
Жид, жид, жид
По верёвочке бежит!
И так — раз сто.
Я слышу, как бабушка твёрдо говорит маме:
— Чтоб я про этот детский сад больше не слышала!
Моё знакомство с детским садом благополучно заканчивается. Навсегда.
4Мне — двенадцать лет. Я иду записываться в районную детскую библиотеку имени М. Светлова — это недалеко от дома, только проспект перейти. Читать я люблю, дома все книжки уже перечитаны по много раз, у знакомых и друзей — тоже. В маленькой библиотеке, которая расположена в полуподвале белой кирпичной пятиэтажки, всё время очередь. Наконец немолодая библиотекарша за стойкой начинает заполнять на меня формуляр:
— Имя?
Я достаточно громко говорю ей своё имя.
— Фамилия?
Я говорю фамилию. Тише.
— Национальность?
По-моему, меня с интересом слушает вся очередь. Я невольно ещё понижаю голос…
Спустя какое-то время отец высмеивает меня:
— Моя знакомая, Полина Давидовна Натансон, которая работает в детской библиотеке, рассказала мне, что ты стеснялся назвать свою национальность, когда пришёл записываться?
Много лет мы с Лёшкой регулярно писали друг другу пухлые письма. В них было всё: и жизнь, и стихи, и наши неразделённые влюблённости. Ездили друг к другу на каникулы, по очереди нетерпеливо просиживая тяжкие четыре часа в духоте общего вагона. Щенячья радость встреч, долгие-долгие ночные разговоры… о чём-то важном… бог знает о чём… запах бобинной «Дайны», разогретой от многочасового проигрывания «Beatles For Sale»:
This happened once before,
When I came to your door,
No reply…
С горем пополам мы учили в школе английский и почти не понимали, что они поют, эти удивительные парни. Только отдельные фразы… «No reply» — нет ответа… Нет ответа.
И опять лето, мы — студенты второго курса. Еле-еле я «добил» свою вторую экзаменационную сессию. В этот раз Лёшка приезжает ко мне. Я почти не сплю несколько ночей перед его приездом. За полтора часа до поезда прихожу на вокзал, до которого мне от дома — рукой подать. Слоняюсь по влажному от короткого летнего дождя перрону, подгоняю взглядом чёрные ажурные стрелки старых вокзальных часов. Наконец на вокзал неспешно вползает голубой фирменный поезд из его города.
Мы говорим, говорим не умолкая. Основная тема, по-прежнему, — «о них»: он, конечно, завидует — у меня уже есть девушка, и я, чувствуя себя солиднее и удачливее, задираю свой большой нос. А у него, такого красавчика, так ничего и не клеится: слишком много сомнений, рассуждений, слишком мало напора. Девчонки с ним дружат, гуляют — и выходят замуж за других.
В одной из своих прогулок мы оказываемся на берегу Днепра. Лёшка стоит спиной к реке, опираясь на светло-серый гранитный парапет, молчит, а я что-то оживлённо рассказываю и рассказываю, стоя перед ним: продолжаю, честно говоря, здорово хвастать. Вдруг кто-то сильно толкает меня сзади, да так, что я почти падаю на Лёшку.
Это — местные «пацаны». Самого крепкого из них я припоминаю — Тарас или Стас — из того дома, где живёт моя девчонка.
— Ты! — начинает он и всё остальное добавляет «матюгами». — Чтоб я тебя… с Люськой больше у нас во дворе не видел, понял?
Я понял: их — пятеро. И сам — не герой, и втягивать Лёшку в эти разборки не хочу. Когда они уходят, я уже совсем не чувствую себя перед ним героем-любовником и замолкаю. А Лёшка наконец потихоньку начинает рассказывать о себе. О прочитанных книгах, о Тарковском, фильмы которого, особенно «Андрея Рублёва», он обожает, о живописи…
В двадцать лет, во время студенческого туристического похода на лодках по рекам Алтайского края, Лёшка неожиданно заболел тяжёлой почечной болезнью. Товарищи подумали, что его сильно покусали комары, и всё время шутили по этому поводу. Правда обнаружилась уже дома.
Я приезжал к нему, ходил в больницу, откуда его почти не выпускали. Было страшно видеть его тонкое лицо до неузнаваемости отёкшим, похожей оставалась только улыбка. Похожей…
Кто-то знакомый с медициной сказал мне: «Он не протянет больше трёх лет…» Я очень разозлился на говорившего — как он осмелился такое…?! Да этого просто быть не может!
Ни заботливые родители, ни хорошие врачи, ни лучшие в то время лекарства не смогли спасти Лёшку. Он провалялся в разных больницах своего города чуть больше года — диализ, диализ… опять диализ! Потом родители решились перевезти его в Москву. Он умер осенью в Склифе.
В одном из последних писем Лёшка с обычным юмором описывал свои приключения в больнице перед отъездом в Москву. Оказывается, там он умудрился познакомиться с красивой девчонкой лет восемнадцати. Её не смутила его болезнь, его вид тяжёлого почечного больного… Её звали Ирой. Она лежала в каком-то другом отделении, кажется, ей вырезали гланды, и вскоре выписали, но она продолжала каждый день навещать его.
К концу тон письма неожиданно менялся:
«Ты знаешь, это всё-таки произошло. В пустом актовом зале. Это так здорово».
Я прилетел в его город, такой знакомый город, и в этот же вечер мы — друзья и какие-то незнакомые мне люди (оказалось, что сотрудники института, где преподавал Лёшкин отец) — встречали самолёт из Москвы. Вышли родители — тихие, очень уставшие. Все стояли кучкой посреди зала, долго чего-то ждали, негромко переговариваясь. Не сразу я понял, что ждут, когда из самолёта выгрузят гроб — цинковый гроб со стеклянным окошечком на крышке. Я заглянул в окошечко — там был мороз, чужой желтоватый высокий лоб и чёрные волосы, почему-то зачёсанные назад. Мы помогли внести его в какой-то микроавтобус, а дома — поднять по лестницам в квартиру. Поставили на столе в гостиной. Вместе с родителями нас осталось всего несколько человек — самые близкие. Стали отпаивать крышку разогретым утюгом.
— Нужно переодеть… рубашку и костюм, — сказала Лёшкина мама, — помогите, пожалуйста, приподнять.
— Очень тяжёлый, — сказал отец.
Мы переодевали Лёшку — ничего страшнее в моей жизни никогда не было. Дай бог, не будет. Говорили по-прежнему тихо, междометиями.
— Какой же ты холодненький, Лёшенька! — вдруг зашлась в крике мама…
Утро похорон было дождливое. Во дворе большой сталинки собралась толпа, высокий Лёшкин папа, сгорбившись, косо держал над гробом зонтик. Я обнаружил стоящую рядом со мной симпатичную заплаканную девушку и поймал себя на том, что разглядываю сбоку её лёгонькие светлые волосы, покрасневшие веки и пухлые губки… и немного улыбаюсь… Да как же я могу?! В такой момент! Я даже незаметно посмотрел по сторонам — не увидел ли кто эту ужасную мою улыбку? Преступную улыбку? Слава богу, вроде бы никто…
Нет старых дубов на улице Ленина, вместо них уже давно посадили молоденькие клёны. И клёны эти успели вырасти. И чтобы увидеть что-то на земле, мне нужно не просто наклониться — мне нужно стать на колени на эту землю. Впрочем, это уже совсем другая земля — далеко-далеко от старого дома (его снесли в девяностых), чумазых русских мальчишек, библиотеки имени М. Светлова и сладких макарон с молоком. Жена у меня — русская, сыновья не только говорят, но и думают по-английски, и никому нет особого дела до моей фамилии и национальности — да мало ли разных фамилий и национальностей на свете?
А я… мне ещё не очень много лет, но иногда, вспоминая какое-то событие или место, я вдруг с удивлением и некоторым смятением понимаю, что некоторых из тех, кто был со мной там, уже нет в живых. Только саднит и саднит вросшая, назойливая заноза моей памяти. И уже никак эту занозу не вытащить — пока думается и помнится… Пока живой.
Чья-то прошлая жизнь
Просторный двухэтажный дом был выстроен из красного кирпича на одной из уютных боковых улочек в центре города лет сто назад. Даже молодым он выглядел не шикарно, но приятно и солидно, как и его хозяйка — всеми уважаемая Фейга Юдковна, повивальная бабка, акушерка — краснолицая, большезадая, с коротковатыми полными ногами, уверенно стоящими на земле старого украинского «міста». Она безотказно пользовала и евреек, и русских, и украинок, а однажды принимала роды у таборной цыганки, которую привезли ночью на двухколёсной бричке прямо к Фейге во двор. Видно, какие-то уж чересчур трудные роды случились, раз цыгане не решились принимать их в таборе сами. Тут же во дворе цыганские роды были оперативно и благополучно приняты, только Глашка, которой пришлось таскать кастрюли с горячей водой по деревянной лестнице со второго, хозяйского, этажа, крепко умаялась.
Помогать-то Фейга Юдковна всем помогала, но цену себе знала, и деньги за помощь брала немалые, особенно с тех, у кого они были. И деньги, и золотые-серебряные украшения, и камушки. Поэтому и дом такой серьёзный смогла построить на месте квёлого, старенького, доставшегося от родителей, когда-то державших скромную мацепекарню. Свежую ломкую мацу к празднику Фейга, конечно, любила, но родительское дело казалось ей неинтересным. Собственное занятие было гораздо важнее и денежнее мацы, и спрос на её умения оставался непреходящим, так что пекарню она продала. Её муж, тихий и не больно удачливый коммивояжёр, слушался супругу во всём беспрекословно.
А тайны ей были известны самые страшные и не подлежащие разглашению даже за давностью лет. Все знали, что она не только роды принимает, но и другие услуги оказывает, изредка помогая грустноватому доктору Лукацкому, тоже жившему неподалёку, но об этом никто не распространялся. Фейга Юдковна — персона нужная, кто знает, может, её помощь когда-нибудь понадобится, чего ж зря болтать.
И бабкой её тогда, конечно, никто не звал: когда дом построили, ей, может, лет тридцать всего было. Близкие называли её Фаней, а кое-кто из русских и украинских знакомых — Феней.
В общем, достойная была женщина, но надменная, характер имела весьма скандальный и всерьёз рассорилась со своими соседями: с одной стороны вплотную к её дому стоял домик грека-бакалейщика, а с другой, чуточку подальше, — дом какого-то местного чиновника средней важности. Что именно они не поделили, история умалчивает, но нетрудно предположить: как раз эти самые не подлежащие разглашению тайны и сыграли свою роль. Потому что и жена немолодого грека, и жена неприветливого чиновника были женщинами не работающими, не шибко красивыми, но весьма и весьма любвеобильными. И кто-то якобы видел их неоднократно посещавшими умелую соседку… Хотя, может, они к ней просто по-соседски заходили, одолжить луковицу или немного постного масла? Однако факт есть факт. Назло акушерке обиженные мужья, по-видимому сговорившись, так надстроили свои одноэтажные дома, что со стороны грека во всех окнах её дома навсегда наступил полумрак. А со стороны чиновника, где между домами был узкий проезд во двор Фани, если и заглядывало солнышко, то ненадолго, поутру, на несколько часов. Надо же — и денег не пожалели! И оказался её хороший дом нелепо зажатым между двумя глухими, уродливо высокими кирпичными стенами.
Впрочем, тогда уже некому было особо обращать внимание на красоту или удобства. Потому что вскоре понеслись мимо (и слава богу, что мимо!) малахольные конники бандитского вида, направляясь к главному городскому почтамту. Пошли рядами на митинги и парады красные товарищи с бодрящими песнями и под весёлым хмельком. А потом, почти не глядя по сторонам, проехали чёрные оккупанты в огромных грузовых автомобилях. Этих Фанина семья, правда, не видела (опять же, слава богу!), так как успела эвакуироваться, но самому дому всё это, без сомнения, было отлично видно. Например, как недалеко упал сбитый самолёт, и улица, спустя несколько лет, стала называться именем Героя Советского Союза — погибшего в нём летчика.
Затем жизнь чуть наладилась, но дому было нехорошо. B каждой, даже самой тесной комнатушке селились в большом количестве новые люди и тараканы, а растущая семья Фейги Юдковны — муж, сын, невестка, внуки — после эвакуации стала помещаться всего в двух комнатах, да и то с соседями.
В доме и во дворе противно запахло старым борщом и какой-то совершенно неописуемой дрянью. Стены поросли плесенью, кирпичи кое-где выпали, так что зрелище и вовсе перестало быть приятным и, тем более, солидным. В окнах стало ещё темнее.
Хотя возраст настойчиво брал своё, какое-то время Фаня ещё служила фельдшером в больнице скорой помощи, но домашнюю практику прекратила — это было нынче строжайше запрещено и грозило ужасными бедами, о которых даже шёпотом говорить не стоило. Возможно, случаи такие в обстановке особой секретности всё-таки были: кто ж, как не Фаня, выручал самых разнесчастных, одиноких и покинутых? И теперь почти за символическую плату… Но кто это докажет? Глашка из нижнего этажа ей помогает? Да нет, нет, боже упаси! Глаша просто приходила по старой дружбе варенье варить в глубоком медном тазу.
Как-то раз в сумерки к Фане на веранду поднялись две посетительницы. Одна из них была хозяйке знакома — учительница в соседней школе.
— Вот, Фанечка Юдковна, дочка моя, Ленка… — тихо вздохнула гостья, присаживаясь на краешек табурета в Фаниной прихожей, превратившейся в тесную кухоньку, — неполных пятнадцать — и уже… Помогите непутёвой.
Фаня оглядела непутёвую дочку учительницы, стоящую перед ней.
— Косу с детства, выходит, ещё не резали? — поинтересовалась Фаня, взвешивая на руке толстую чёрную девчачью косу.
— Не, — не поднимая глаз, еле слышно проговорила щуплая девушка, — не резали.
— И кто ж этот герой? — ехидно продолжала Фаня, наклонив голову и пытаясь заглянуть Ленке в глаза.
— Не говорит, — опять вздохнула учительница после короткой паузы. — Ревёт, но не говорит…
— Вы, Тамара Борисовна, подождите здесь минутку, мы в столовую пройдём, — Фаня увела девушку в комнату. Учительница так и осталась сидеть на табуретке, глядя перед собой в растрескавшуюся побелку кухонной стены и не решаясь встать.
— Вот что, — сказала Фаня, возвращаясь минут через двадцать, — худая она, поэтому на ней не видно, но делать уже поздновато… и я не хочу. Нужно оставлять.
— Да что вы говорите?! — громко всхлипнула учительница, тут же прикрывая себе рот рукой. — И никак нельзя?..
— Никак, — отрезала Фаня, — но думаю, что всё будет хорошо. Я в больнице договорюсь: есть надёжные доктора, и я сама при том обязательно буду. Только надо в другую школу перевести, чтобы разговоров было поменьше. А самым ретивым мы рты позакрываем: и у них бережно хранимые секреты найдутся. Я подноготную у половины города знаю. И в гороно есть нужные люди… Про своего героя она мне рассказала, гоняться за ним не стоит, без него справитесь. И не донимайте эту дурынду вопросами. Не она — первая, не она — последняя. Такая жизнь…
22И снова с флагами